Дом сестер

Ты пережила самое страшное. Я знаю, что ты чувствуешь. Поэтому я могу…

— Ты этого не знаешь, — перебила его Фрэнсис. Она хотела освободить свои руки, но он крепко держал их в своих. — Ты не можешь этого знать. Никто не может.

Она невольно тихо застонала, вернувшись к воспоминаниям. Мрачный подвал. Стул. Люди, которые крепко держат ее, которые всем своим весом давят на нее, чтобы удержать. Веревка вокруг тела. Грубые руки, схватившие ее за челюсть, чтобы открыть ей рот. Ужасный шланг, который они проталкивают ей в горло.

Фрэнсис снова почувствовала, как ее душат тошнота и панический страх.

— О боже, — прошептала она. Слезы выступили у нее на глазах и побежали по щекам. — Это было так страшно… Так больно…

Филипп притянул ее к себе.

— Знаю.

— Я думала, что умру.

— Да. Я понимаю тебя.

— Думала, они меня убьют, и никто мне не поможет… Никто мне не поможет!

Успокаивая, он гладил ее по волосам. Его руки были мягкими, несущими утешение.

— Я чувствовала себя такой беззащитной… Я не могла пошевельнуться. Пыталась бороться, не хотела просто смириться.

Но ничего не могла сделать. Вообще ничего не могла сделать!

Слезы текли ручьем. Впервые с того дня Фрэнсис по-настоящему плакала. Это была не просто пара беспомощных слезинок из-за скверного самочувствия. Это были настоящие рыдания, идущие из глубины. То оцепенение, что сжимало ее, ослабло. Словно вскрылась рана и из нее вытек яд, пожирающий тело.

— Но самым худшим была не боль, даже не страх смерти и тошнота. Самым страшным было то, что они делали.

Что они меня держали и… Это было подобно насилию. Так я себя чувствовала. Так я чувствую себя сейчас. Облитой грязью и униженной."

"Филипп обнимал ее. Она намочила слезами его рубашку, но ее тело уже не так сотрясалось под его руками, нежно гладившими ее.

— Уже все хорошо, — сказал он мягко. — Все хорошо.

— Я никогда не смогу это забыть… Наверное, я никогда не смогу стереть это из своей памяти…

— Ты это забудешь. Я буду рядом. Я буду всегда рядом с тобой.

Где-то глубоко внутри ее раздался тревожный звонок.

«Что он имеет в виду? Он — хороший друг, но не более того, и я должна ему об этом сказать…»

Но тут же Фрэнсис почувствовала себя глупо, так как, возможно, он тоже подумал всего лишь о дружбе, к тому же ей совсем не хотелось говорить об этом сейчас. В последние месяцы она чувствовала себя больным, одиноким ребенком. Она наслаждалась, когда ее кто-то обнимал, гладил и утешал.

— Я принадлежу тебе, — шептал Филипп, плотно прижавшись губами к ее уху.