Дом в Порубежье

И тут все доброе в моей душе вскричало силой моего мозга! Мирдат! Мирдат! Мирдат! В это мгновение Мастер Монструвакан вошел в помещение Наблюдательной Башни, где я находился; увидев мое лицо, он застыл на месте; не обладая Ночным Слухом, Мастер был мудр и вдумчив, он весьма ценил мой дар и, кроме того, пришел от приемного инструмента. Уловив искаженное прибором биение Слова Власти, мой друг принялся искать меня, чтобы прибегнуть к возможностям моего дара.

Я уже рассказывал ему свою повесть, говорил о своих думах, воспоминаниях, и о пробуждении в Пирамиде, и о том, что было до того.

Мастер внимал мне с сочувствием, со смущенным и удивленным сердцем; в те времена человек имел возможность спокойно рассказывать такое, что в нашем столетии сочли бы глупостью или прямым безумием. Тонкие искусства, результаты неведомых нам исследований позволили людям научиться понимать многое из того, что ныне еще закрыто для нашего восприятия… так и мы невозмутимо внимаем речам, которые во дни наших отцов назвали бы бредом.

Слух мой внимал и пока я рассказывал ему свою повесть. Однако я как будто бы ничего не слышал – кроме отголосков далекого смеха. В тот день ничего более не произошло."

"Хочу здесь объяснить вам, что более или менее отчетливые воспоминания время от времени позволяли мне вступать в диспуты с нашими учеными мужами, сомневавшимися в том, что прежде над Землей был свет и существовало Солнце, хотя о чем-то подобном и упоминалось в стариннейших из Анналов. Многое в моих видениях казалось им сказкой, которая, завораживая сердца, возмущала умы, отказывавшиеся принимать то, чему радовалось сердце; так и в нашем веке иные воспринимают чудо поэзии.

Однако Мастер над Монструваканами выслушивал все мои слова, хотя я не умолкал часами, извлекая из памяти все новые и новые повести. И о! все Монструваканы, оставив свои инструменты, наблюдения и записи, собирались тогда вокруг меня; даже сам Мастер бывал столь увлечен рассказом, что не замечал их прихода.

Но потом он вспоминал о происходящем и отсылал всех обратно к делам – тем не менее, на мой взгляд, они уходили смущенные и взволнованные, рассчитывая на продолжение, и всегда удивлялись и задавали вопросы.

Так было и с теми учеными, которые не служили в Наблюдательной Башне; они жадно слушали меня, но… не верили. О! Меня могли слушать с первого часа, звавшегося у нас «рассветным» до пятнадцатого, которым начиналась ночь, так было распределено у нас время суток.