Дом в Порубежье

Воплотив мысль в дело, я отправился не прямо на север, а на северо-запад, чтобы в конце концов оказаться за спиной Северо-Западного Стража и к северу от Равнины Голубого Огня, и только потом повернуть прямо на север, чтобы подальше обойти Обитель Безмолвия, страшившую меня сильнее всех прочих ужасов Ночного Края.

Предстоявшее мне путешествие сразу стало длиннее, но лучше не спеша добиться успеха, чем торопиться к собственной гибели, которая наверняка ожидала меня, если я забуду об осторожности.

"Вы можете удивиться тому, что я столь решительно направился на север; однако я повиновался внутреннему знанию и тому, что было написано в старинных книгах, казавшихся мне вполне достоверными.

В ходе своих непрекращающихся поисков – не столь уж давно – я наткнулся на небольшую книжицу из металла, странную и старинную, пролежавшую в сокровенном месте Великой Библиотеки около десяти тысяч лет, – меньше или больше, я точно не знал.

Книга эта повествовала о делах, всем известных и скорее принадлежащих к области сказок; так в нашем веке относятся к мифам древних времен.

Словом, найденная мной книжица повествовала о том, как некогда, в невообразимом прошлом, мир был разорван великим землетрясением (которое для нас с вами, читатели, еще находится в запредельном будущем); трус земной разодрал поверхность Планеты на тысячи миль… так в нашем столетии мы читаем о Потопе.

Возникла великая пропасть, настолько глубокая, что глаз не мог увидеть ее дна; и океан хлынул в нее, и земля еще раз расселась с ревом, от которого задрожали все города мира; густой туман надолго окутал землю, а потом хлынул великий дождь.

Так говорилось и в некоторых Историях Древнего мира. На это указывали и записи самых старинных Анналов. Но, тем не менее, с точки зрения людей Могучей Пирамиды, сей предмет не был достоин внимательного размышления; катастрофа эта интересовала разве что ученых и детей, любивших страшные сказки, но никак не мудрецов народа и генералов.

Тем не менее, та книжица приводила много подробностей и как бы цитировала писания истинных свидетелей; непривычная серьезность повествования заставляла читателя считать, что он видит истину, а посему и повесть о катастрофе воспринималась иначе – не так, как обычно.