Домовой

– Помню, соседка наша, Раиса Ивановна, рассказывала Вике про старушку божий одуванчик, которую ты лет шесть из квартиры выживал… Вероникой Арнольдовной ее вроде бы звали. Что, та бабушка тоже злодейкой была? Грубиянкой? Или, может, недостаточно культурной для твоей милости оказалась? Она ж вроде искусство любила, картины собирала…

– Ну да, – кивнул домовой. – Собирала. В войну, в блокаду. Выменивала у голодающих людей ценнейшие картины чуть ли не на пару буханок хлеба или банку консервов. Я, как про это узнал, неделю не мог в себя прийти от возмущения.

Ну и устроил ей веселую жизнь… У нее дневник сохранился, тетрадка такая потрепанная, где она записи вела – что выменяла, когда, у кого и за сколько. Так я, чтобы эти записи прочесть, тогда специально грамоте выучился. А потом стал на обоях возле каждой картины подписывать – у кого взято да во что ей обошлось. Ох, и бесилась она! Чего только не делала! И замазывала надписи, и обои переклеивала – а я все равно снова и снова писал…

– …пока старуху в психушку не увезли, – закончил я за него.

Мы немного помолчали. Я посмотрел на небо. Солнце уже заметно клонилось к западу.

– Ну ладно, про других жильцов я понял, – начал я после паузы. – Но мы-то чем тебе не угодили? Вика же вроде не хищница, не злодейка какая-нибудь, не хабалка… Милая женщина, одна ребенка воспитывает, книжки читает, дома проектирует…

– Ой, да видел я эти ее дома! – отмахнулся Бор. – Сплошное стекло и бетон! Что в этом хорошего? Разве дома такими должны быть?

– А какими? – не понял я.

– Да уютными! Теплыми. Чтобы в них приятно находиться было. А когда окно во всю стену – какие тут тепло и уют?

– Ну, знаешь… – заспорил я, – ты не прав. Это ж новое слово в архитектуре, понимаешь? Сейчас так принято строить. Небось когда в Москве высотки начали возводить, кто-то, кто еще в деревянных одноэтажках жил, тоже говорил – мол, что это за дом? Но жизнь меняется, понимаешь? Все должно развиваться. И дома, и люди. Небось когда Алинка вырастет…

– Вот даже не говори мне сейчас об Алинке! – замахал на меня Бор.

– Вообще не знаю, как теперь с ней быть. Она же меня обвинять станет в том, что с ее мамой случилось! Скажет небось: «Я думала, что ты хороший, а ты…» И как я ей объясню, что не виноват? Разве б я не остановил это короткое замыкание, если б мог?

И тут я в очередной раз продемонстрировал возможности своего гениального ума.

– А ты ей записку напиши, – предложил я."

"– Точно! – Бор вихрем слетел с перил обратно на балкон и помчался в комнату.