Дориан Дарроу: Заговор кукол

И Перси заодно, усматривая в его тупости Божью кару.

Может, оно, конечно так, да только где теперь другие, умные которые? Издохли на радость червям. А Перси живой, хоть бы и в полной заднице.

И вообще, если разобраться, то не такой уж полной. Случалось и похуже.

Хуже крика только тишина. Это Персиваль понял, когда не сумел закричать.

Тишина была вязкой, что патока. Залепив глотку дымом, она медленно выедала глаза.

И скалилась темнолицая Кали, протягивала руки, предлагая черепа. Открытый рот ее сочился кровью, которая текла по голой груди, по животу, по поясу из человечьих рук.

Нагая богиня, женщина Шивы.

Темная мать, жена Шивы.

Возлюбленная темная богиня.

Мир — твой, страдания — твои.

Слова рождались внутри Персиваля, он открывал рот, чтобы выплюнуть их, но вместо слов вываливались осклизлые комки рвоты. И шакалы, собравшиеся вокруг джемадара, поворачивали морды.

Голая танцовщица, победительница времени.

Кали, приди и явись паучьей нитью.

Братья сошлись во имя Кали, дочери гор, великой матери всего.

Я утолю твой голод, жующая мясо.

Младшие тхаги помогли старику снять одежду и размазали кровь по коже, старательно втерев в морщины. Капрал рядом заскулил, и звук прошел сквозь мышцы и шкуру, приглушив слова.

Богиня пылающих погребальных костров,

Выдвини к нам своих преданных воинов.

Бледные духи возводят защиту.

Хайль, Хайль! Хамунда-Кали, богиня властная во всем.

Мы упиваемся твоим танцем, когда твоя нога касается земного шара.

Руки старика опустились, и кровяные струи беспрепятственно полетели на землю. Упали на брюхо шакалы, закрутилась, словно обезумев, пантера, и тускло заблестели глаза богини.

Нектар мертвых. Колокола громов. Королева гор.

Джаграта Калика, Кали-ма.

Заткнись! Заткнись! Были бы руки свободны, сам бы сердце выдрал, только бы оно заткнулось.

Стучит. Требует присоединиться к песне. Ставит клеймо на Персивале, отделяя его от прочих.

Дергается лейтенантик, шлепает губами, а Персиваль его не слышит.

— Сделай что-нибудь! Ты же клирик! — на белой щеке пылает клеймо, алое, как глаза лейтенанта. И Персиваль, не желая глядеть в глаза, пялится на клеймо.

В Персивале не осталось веры, а значит и силы. Ее и не было никогда. Умение было. Притворство. Везение. Все закончилось. Жизни и той на пару строк всего.

Чего теперь плакаться?

— Прими… — шепчет кто-то сквозь строки песни. — Признай. Ты мой.