Дориан Дарроу: Заговор кукол

— Вместе с тем визуальный осмотр внутренних органов не выявил внешних следов повреждений, что указывает на скрытый характер течения болезни, в связи с чем изъятие образцов тканей представляется…

Фло подала заготовленные загодя банки с жидкостью цвета янтаря.

— …к сожалению, матка и придатки слишком изношены…

В лицо смотреть страшновато. Фло никогда не любила мертвых.

— …встает вопрос о получении чистого материала…

Бледная рука ненароком коснулась юбок, и Фло отпрянула, взвизгнув. Хорошо, банку с сердцем из рук не выпустила, но и то он так глянул, что собственное, пока живое, сердце в пятки ухнуло.

Нет, мертвые точно неприятны. Холодные. И прилипчивые. Вроде и не страшно, но… неприятно. Фло так и сказала матери, что не хочет сидеть с мертвой сестричкой, и снимок с ней делать тоже не хочет. И вообще зачем ей, уже неживой, новое платьице? А мать надавала пощечин и заставила целый день с мертвячкой провести.

Над ней еще мухи кружились. Хорошо, что в подвале мух нету.

Сцена была далеко внизу, крохотная, словно игрушечный кукольный домик, где ожившие куклы играли ненастоящую жизнь. Эмили смотрела на них и удивлялась — как так можно?

Неужели вон тот человек в шлеме, которому все рукоплещут, и вправду знаменитый Эдди Кин?

А хрупкая девушка с тонким голоском — мадмуазель Лепаж? Она очень неестественно умирала. И мертвой смотрелась жалко.

Эмили хотела сказать об этом тетушке, но та была слишком увлечена зрелищем, чтобы увидеть правду.

Правда скучна. В ней нет места чуду, но есть каменное тело Дрори-Лейн, и снаружи, и изнутри укутанное душной вуалью газового света. Вместо берегов белоснежных — стены, невидные за бархатными гнездами лож, в которых прячутся люди-ласточки. Расписной потолок притворяется небом, меж тем он похож на яичную скорлупу, на которую щедро плеснули красками, почти не оставив места исконному белому цвету… Пылает огнями искусственное солнце, щедро делится жаром, заставляя тетушку то и дело прикладывать к подбородку платок.

А вот Эмили совсем не жарко. Только сверчок внутри скребся и просился на волю.

Он подталкивал Эмили смотреть не вниз, на сцену, а прямо.

Ложи, ложи, ложи… женщины и мужчины. Мужчины и женщины. Женщина. Увидев ее, Эмили замерла, и сверчок тоже затих.

Эмили подняла бинокль, ручка которого стала вдруг скользкой.