— Ты и сейчас выделяешься среди остальных. Такими и должны быть члены Братства.
— Как называлась эта деревня? — Гэбриэл все-таки не выдержал, его голос сорвался.
Сентас же победно рассмеялся.
— А этого, мой дорогой, ты никогда не узнаешь, если не вернешься на мою сторону.
Он развернулся и пошел прочь, сапоги заскрипели по гальке.
Его все-таки покормили, как и обещала Алма Рая, и снова оставили одного. Его никто не охранял, и никто не следил, словно его уже не было.
Гэбриэл прошелся по двору и вернулся в хижину, где они ночевали.
Лег на циновку, закинув руки за голову. Интересно, все перед смертью много думают?
«Если успевают», — мрачно ответил он сам себе.
Что ж, если смотреть на это с такой стороны, то ему повезло гораздо больше, чем другим. Каким-то образом ему всегда по-своему везло.
...Когда он открыл глаза, над ним не было ни палящего солнца, ни звездного неба. Выбеленный бревенчатый пололок.
Гэбриэл приподнялся на локте, осматриваясь. Он находился в маленькой комнатке, которую они с Дериком еще в детстве прозвали камерой одиночного заключения.
В детстве, когда кто-то из воспитанников вел себя неподобающе, Сентас Рей запирал его здесь, чтобы ученик побыл несколько дней наедине с собой и «одумался».
Гэбриэл не был здесь с восьми лет. Все ученики давно выросли, и он полагал, что эта комната давно превратилась в кладовку, но, оказалось, что она осталась прежней, простаивала годы и ждала своего очередного гостя.
Даже кровать здесь была все та же, которую он помнил — деревянная койка без матраса и подушки, лишь прикрытая простыней.
Провинившийся должен думать время своего заключения, а не нежиться на перинах, как говорил учитель.
Гэбриэл поднялся. Тело отдалось болью. Он опустил глаза и обнаружил, что его разорванные веревками запястья кто-то тщательно перевязал, и теперь на них красовались белоснежные бинты. Одет он был все в ту же грязную одежду, но чистая и выглаженная висела на стуле.
Гэбриэл нахмурился, пытаясь понять, что все это могло значить.
Сентас Рей внезапно решил простить его? Но последнее, в чем бы он сейчас нуждался, было прощение учителя.
Гэбриэл медленно обследовал комнату, но только убедился, что в ней ничего не изменилось с тех пор, как ему было восемь. Из этой камеры сбежать было нельзя, дверь запиралась наглухо снаружи навесным замком. Стены и потолок из толстых бревен, а в узкие щели для света под потолком не пробралась бы даже мышь.
