Дорога особого значения

Когда Казаков во второй раз завернул в лагерные мастерские (там работала вечерняя смена), к нему неожиданно приблизился один из заключенных. Казаков его не знал, но по виду легко определил, что он не блатной. А значит, либо бытовик, либо осужденный по политической статье. Как бы случайно проходя мимо Казакова, заключенный ему шепнул:

— Надо поговорить! Организуйте мне вызов! — И пошел дальше.

Казаков взглянул ему вслед. Ни поведение заключенного, ни его слова оперуполномоченного ничуть не удивили. Такое уже бывало, и не раз.

Многие заключенные таким способом напрашивались на разговор с Казаковым. Конечно, темы разговора были самые разные, но способ для встречи почти всегда один и тот же. Поэтому Казаков прекрасно знал, как ему поступить дальше. Он проследил, куда прошел заключенный, а затем демонстративно, не таясь, приблизился к нему и громко, чтобы слышали все, кто находится рядом, сказал ему:

— Бросай работу! Пойдешь со мной!

— Куда? — угрюмо спросил заключенный.

— Куда надо! — отрезал Казаков.

Провожаемые взглядами, они вышли из мастерской. Было уже совсем темно, поздно, и потому никто не попался им навстречу. Казаков привел заключенного в бытовку неподалеку от мастерской. Внутри нее было тесно. Света в помещении не было. В замызганное оконце проникали лишь несколько рассеянных лучей от далеких электрических фонарей, освещавших зону.

— Ну? — спросил Казаков у заключенного. — Что ты мне хотел сказать? Я тебя слушаю.

— Я знаю, кто убил тех людей, — объявил заключенный. — Всех пятерых…

— Говори, — сказал Казаков.

— Кто там? — неожиданно испуганным голосом произнес заключенный. — Вот — смотрит в окно!

Казаков резко повернулся к окошку — и это было его роковой ошибкой. Это решило исход дела. Заключенный сделал шаг и ударил Казакова ножом в бок — раз, другой, третий… На Казакове был полушубок, но разве может дубленая кожа защитить от ножа? Казаков охнул и упал на спину. Заключенный ощупью рванул пуговицы на полушубке, полы полушубка распахнулись, и заключенный нанес еще три удара в грудь Казакову — теперь уже ничем не защищенную.

Все было кончено. Заключенный затаил дыхание и прислушался. Кругом было тихо. Лежащий на полу оперуполномоченный не дышал. Крови из-за темноты видно не было, но она, несомненно, имелась. Осторожно, стараясь не запачкаться, заключенный положил нож рядом с телом оперуполномоченного и, неслышно ступая, вышел из бытовки. Отойдя от нее на десять шагов, заключенный тщательно, как только мог, осмотрел себя.