Дорога

Камень сам картину, само собой, не видел, но Ворон посмотрел и в деталях пересказал, и Камень очень хорошо помнил свою реакцию: с одной стороны, у него разболелось сердце от такой страшной, чудовищной правды, с другой стороны, ему захотелось взять автомат и идти стрелять во всех тех, кто это допустил, а с третьей – он не был уверен в том, что в этом фильме показали объективную истину. А может быть, это была всего лишь субъективная правда?

* * *"

"Тамара на кухне лепила вареники с картошкой, которые так любил ее муж.

Несмотря на самокритичную оценку своих кулинарных способностей, готовила она хорошо, все-таки уроки Анны Серафимовны даром не пропали. Когда раздался звонок телефона, она крикнула:

– Гришенька, возьми трубку, пожалуйста, у меня руки в муке!

Григорий оторвался от кальки, на которой строил сложную выкройку, и подошел к телефону.

– Здравствуйте. Головин беспокоит, – услышал он отрывистый уверенный голос. – Тамару Николаевну позовите.

– Минуточку.

Григорий заглянул на кухню.

– Солдатик, подойди, тебя какой-то большой начальник спрашивает.

С самого начала супружеской жизни Григорий говорил, что его жена – Стойкий Оловянный Солдатик: такая маленькая, худенькая и при этом отважная, стойкая, никогда не отступающая. Настоящий боец. Он так и называл ее – не Киской, не Малышкой, не Пупсиком, а именно Солдатиком.

– Какой начальник? – спокойно спросила Тамара, не прерывая своего занятия.

– Какой-то Головин.

Что-то я такого не припоминаю. Из горисполкома, что ли?

– Головин, Головин… – задумчиво повторила Тамара и вдруг всплеснула руками: – Господи, Гриша, это же папа! Это папа! – теперь она уже почти кричала, одновременно судорожно вытирая руки полотенцем. – Что-то с Любаней… Или с детьми… Или с Родькой… Что-то случилось, какая-то беда!

Она сломя голову ринулась к телефону и схватила трубку.

– Папа! Что случилось? – заговорила она, опустив приветствие. – С Любой что-то?

Головин, по-видимому, не был готов к такому началу разговора, и в трубке повисла тишина.

Потом послышался его ровный и даже как будто холодноватый голос:

– С Любой все в порядке.

Тамара с облегчением перевела дыхание. Ладонь от волнения так взмокла, что трубка едва не выскользнула из руки.

– А… – начала было она, но отец не дал ничего спросить.

– Я бы хотел видеть тебя на своем юбилее. Тебя и Григория Аркадьевича.

Тамара онемела.