Дорога

Так что Головин у нас не тупой и не косный, у него просто тяжелый характер, усугубленный тем, что Анна Серафимовна взрастила в нем убеждение в собственной правоте всегда и во всем на том единственном основании, что он – мужчина. А так-то он мужик умный и мыслит глубоко.

– Ага, и видит далеко, – крякнул Камень. – Я о другом говорю. Когда ребенок или подросток начинает сомневаться – это нормально, это естественно. А когда сомнения одолевают пожилого семидесятилетнего члена партии – это беда.

Немногие с такой бедой справляются, обычно сомнения ломают стариков. Вот отчего Люба забеспокоилась. Головин – мужик жесткий, а жесткая материя не гнется, сам знаешь, она ломается."

"– Или продолжает стоять, как стояла, – возразил Змей. – Посмотрим, как дальше дело пойдет. Я вот думаю… Нет, извини, – он усмехнулся и сделал движение в сторону, – думать мне уже поздно, пора линять отсюда. Тут рядом чья-то пустая нора есть, я туда залезу, про юбилей послушаю. Да сделай ты лицо попроще! На тебя посмотришь – и сразу видно, что ты умные разговоры только что вел.

Как бы наш недремлющий филин не заподозрил чего.

Дело шло к Новому году, осень давно закончилась, и в лесу вокруг Камня больше не осталось палой листвы, но снег еще не выпал, и земля была голой и печальной, так что Змею удалось покинуть место преступления совсем бесшумно и не оставив следов.

Взглянув на появившегося Ворона, Камень ужаснулся: его друг выглядел так, словно выдержал битву с оравой диких голодных котов.

Перья встрепаны, на правом крыле зияет пролысина, левый глаз заплыл.

– Что с тобой? Ты подрался? Тебя избили? – встревоженно спросил Камень.

– Я боролся за общественный порядок! – гордо заявил Ворон. – Ты представляешь, там на один день такая очередь стояла – ужас! На двадцать четвертое января. Хвост с километр длиной! И все стоят, никто не выпендривается, все терпеливо ждут, когда проход освободится и можно будет зайти.

А один жук навозный хотел без очереди пролезть. Ему, дескать, срочно надо, у какого-то политолога недоделанного, видите ли, защита диссертации горит, ему быстренько нужно в двадцать четвертое января. Как будто все остальные в нашей очереди – бездельники, у которых ничего не горит и которым ничего не надо. Нет, ну ты видал такое хамство? Я, конечно, не смолчал, высказал ему в глаза его бесстыжие все, что думал, слово за слово – началась свара.