Дорога в Китеж

Оказалось, что кто-то уже ходит на фельдшерские курсы, кто-то готовится к сдаче экзамена на народного учителя, а Саша Эгерт, сын тайного советника, собрался в коробейники и усердно учится рязанскому говору. Сразу же стали распределять, кто в какую губернию отправится.

Без назначения остался один Листвицкий.

– Ты работаешь в редакции, – сказала ему Соня. – Рассуди сам, на что ты крестьянам? Будешь им статьи и заметки писать? Выучись сначала чему-нибудь дельному.

Тут-то Мишель и разомкнул уста – настал момент исполнить задуманное.

Листвицкий жадно смотрел на него, не веря счастью. А Михаил Гаврилович изображал работу мысли, хотя всё уже было просчитано.

– Но человек, живущий в деревне без понятного крестьянам дела, только вызовет подозрение… Хм. – И, будто осененный, воздел палец: – О! Я знаю! Здесь сейчас как раз находится мой приятель, который много лет служит судьей в Новгородской губернии. Местные его знают, уважают. Он пристроит нашего репортера, скажем, писарем в суд. Это ремесло у крестьян пользуется почтением.

– Я не смел даже мечтать, – пролепетал Алеша, бедная жертва питоврановского коварства.

– Тогда собирайтесь в дорогу, – торжественно произнес Михаил Гаврилович. – Воронцов уезжает завтра. С ним и с редактором я договорюсь.

И все останутся довольны, подумал он. Каждый получит, что ему надобно. Алеша – служение народу, Маша – семейное счастье, а я – спокойствие.

Новгородский дилижанс еще не поменял полозья на колеса, но дорога была уже скверная, снег пополам с грязью. Четверка почтовых лошадей с трудом тащила здоровенный короб, где внутри теснились двенадцать пассажиров, а наверху, на полтиничных местах, еще шестеро, под ветром, закутанные в тряпье. Даже на самом пологом холме форейтор подцеплял еще двух пристяжных, а на подъеме покруче высаживал публику, и та шагала пешком.

Деревенский ландшафт, и в нарядные времена года неказистый, сейчас, под серым низким небом, средь сизых трупных пятен издохшей зимы был удручающе нехорош.

Двое пассажиров, сидевшие напротив друг друга, немолодой и совсем юный, глядели на тоскливую картину с одинаково мрачными лицами.

Воронцов, вздыхая, говорил себе: вот она, настоящая Русь, про которую так легко забыть на петербургской брусчатке.