Дорога в Китеж

Императрица вернулась из Канн совсем плохая, не встает с постели, ее спальня переоборудована в больничную палату. Сандрик приехал повидаться с сестрой в последний раз – она сама об этом попросила.

«В который раз она устраивает «последнее прощание», в третий? – раздраженно подумал Александр Николаевич. – То с сыновьями, то с дочерьми. Теперь вот придумала вызвать из Германии брата. Вспомнила, как дружны мы с ним были, когда Сандрик служил в Петербурге. Еле дышит своими чахоточными легкими, а всё на что-то надеется!»

Мысль была жестокая, недостойная.

Александру Николаевичу сделалось стыдно. Но ведь она сама, сама во всем виновата! Куда делась та очаровательная, непосредственная Мари, в которую он когда-то влюбился? Впервые увидел ее четырнадцатилетней девочкой, которая с любопытством выглядывала из-за спины взрослых родственников и обрывала с ветки виноград, уверенная, что на нее никто не смотрит. Она сама была, как налитая соком янтарная виноградина.

Но после того, как умер старший сын Коля, ее любимец, виноградина высохла, превратилась в сморщенный изюм.

Невозможно жить с мумией. Чувствуешь себя похороненным в саркофаге. Всё слезы, молитвы, нюхательные соли. Долг жены императора – поддерживать супруга в его многотрудном служении, а не подрывать его силы демонстрацией материнского горя! Но разве кто-нибудь это понимает? Никто. Все только осуждают. За обедом сын Саша будет кидать тяжелые взгляды. А потом, после неизбежных рыданий у скорбного ложа еще предстоит тягостный тет-а-тет с Сандриком…

Раздался стук множества каблуков.

В двери стремительно вошел шурин, всё такой же подтянутый, моложавый, красивый, разве что полысевший, но это лишь придавало лбу благородную высоту. Позади следовала свита.

Император приветливо улыбнулся, но увидел, что лицо принца холодно, и с тоскою подумал: как же вы все меня истерзали. Господи, случилось бы сейчас что-нибудь – землетрясение, гром небесный, пожар, что угодно, только бы избежать этой муки.

И Господь внял молению Своего помазанника, ниспослал и гром, и землетрясение, и пожар.

Едва царь повернулся лицом к раскрытым дверям Желтой столовой и гостеприимным жестом показал на накрытый стол, раздался грохот такой оглушительности, что на несколько секунд все и в самом деле оглохли. Александр не поверил глазам: впереди вздулся узорчатый паркет, прямо на серебро и фарфор стола беззвучно устремилась гигантская хрустальная люстра, но самого падения и разлета осколков царь уже не увидел, потому что всё погрузилось во тьму.