Доступ к телу

Таз в углу.

Удивился, замер. А после, удивляясь самому себе, принялся снимать штаны.

Он честно пытался спать. Накинул одеяло, закрыл глаза, сунул ладонь под голову. Какое-то время лежал, слушал, как она гремит в тазу – полощет его штаны, шоркает их мылом, жулькает, снова полощет. И не смог вспомнить никого, кто на его памяти стирал вещи руками. У всех машинки…

Думал, когда достирает, затихнет, но не тут-то было.

«Баба» повесила джинсы сушиться над печью, сходила в прихожую, что-то взяла, вернулась – скрипнул матрас.

Люк открыл глаза.

– Ты свет гасить собираешься?

Но она не собиралась. Принесла его куртку, достала из рюкзака походный набор для шитья, водрузила на нос очки и теперь сосредоточенно вдевала в иголку нитку.

«Она вообще когда-нибудь отдыхает?»

На Люка ей было в высшей степени наплевать. Самобытная, незаинтересованная, себе на уме – он давно таких не видел.

– Эй, – спросил негромко, – а зачем тебе мистер Эрдесон?

Коган не нашелся с ответом. Но дама продолжила сама:

– Подругу он мою обидел.

Хотела пообщаться.

Подругу? Люк мысленно встрепенулся. У Сары отродясь подобных подруг быть не могло, значит, это знакомая Джулианы. Вон оно что…

– Может, не стоит лезть в чужие дела?

Хотя он и сам бы полез, если бы Гранд этим вечером вязал лыко.

«Не стоит, не стоит», – бубнили с кровати себе под нос. И еще что-то про слепых котят, которым, если не помочь, все счастье профукают.

Она просто сидела. И шила ему куртку. Трещала, пережевывая дрова, печь; гудел дымоход; завывала снаружи стужа.

И Люк, расслабившись, вдруг поймал ощущение, которого не испытывал давно – некое спокойствие, умиротворение, правильность.

– Звать-то тебя как?

– Ну… мы с тобой спать сегодня вместе собираемся как-никак.

И «баба» снова не возмутилась. Неожиданно по-свойски хохотнула, кивнула.

Коган думал, уже ничего не добавит, но с кровати послышалось:

С ней было просто. Уже засыпая, он думал о том, что в ее неправильном профиле заключена неуловимая и почти незаметная красота. Если бы художник решил одной линией носа изобразить портрет, каждый бы по этому штриху узнал «оригинал».

Сейчас все женщины одинаковые, сонно размышлял Коган – одинаковые губы, одинаковые брови, одинаковый макияж. Он часто вообще не мог отличить одну от другой, а эта… Некрасивая. Но она отличалась.

Он так и уснул при свете лампы под мерное дыхание чужачки с кровати.

Можно было просто включить музыку – дорога длинная, – но Люку нравились ее ответы. Остроумные, интересные, нетривиальные.