Доверие

Нахмуриваю брови, готовясь к очередной жестокой гадости с его стороны, однако спустя мгновение решаю не обращать внимания.

Я продолжаю работать голубым карандашом. К сожалению, результат выглядит так же, как предыдущие, и я прерываюсь. Мне хочется, чтобы цвета сливались, а у меня переход от лавандового к голубому получается слишком резким. Усиливаю давление, меняю направление, пытаюсь смешать оттенки. Правда, сосредоточиться не удается, потому что он стоит сзади. Я поднимаю голову, тщетно пытаюсь добиться желаемого эффекта, вместо штрихов рисуя по кругу.

Все равно… контраст слишком четкий. Когда протягиваю руку, чтобы вырвать лист, Калеб меня останавливает, накрыв мою кисть ладонью. Собираюсь отмахнуться, но он аккуратно забирает карандаш, ставит свою кружку на стол, упирается второй рукой в столешницу и склоняется надо мной. Сжав острие двумя пальцами, парень зарисовывает круговыми движениями мою границу, после чего растирает ее подушечкой большого пальца именно так, как мне было нужно.

Снаружи завывает ветер, кружат снежинки.

Мои плечи слегка расслабляются. Он берет фиолетовый карандаш и добавляет разводы и капли к голубому, наподобие…

Подхватив зеленый карандаш, занимаюсь последним участком, вожу грифелем по кругу, повторяя за парнем. Он следом смешивает свой голубой с моим цветом морской волны. Наши руки соприкасаются, пока мы растушевываем границы цветов пальцами.

Калеб много рисует? Поворачиваю голову, желая взглянуть на него, но вовремя спохватываюсь.

Я заканчиваю с ножками, добавляю к ящикам изысканные ручки.

Увидев, как он расправляет один из моих рисунков, на миг запинаюсь. Калеб кладет лист с черно-бирюзовым дизайном на стол, разглаживает его и отдает мне.

– Он мне понравился.

Глядя на свой дилетантский эскиз, беру карандаш, линейку и черчу больше полос на ящиках.

– В детстве я очень часто рисовала. Свой дом с деревьями и радугой. Однажды повесила рисунок на холодильник, чтобы родители увидели. Старательно украсила его и выбрала место повыше в надежде, что они заметят, вернувшись домой.

Рука Калеба до сих пор лежит на столешнице рядом со мной. Выбрав черный карандаш, я начинаю закрашивать полоски.

Я меняю карандаш на бирюзовый. В горло будто иглы вонзаются, и формируется ком. Стискиваю челюсти.

– Несколько часов спустя я нашла рисунок в мусорной корзине, – мне удается лишь прошептать. – Он не сочетался с декором.

Из груди рвутся рыдания. Совсем забыла об этом. Однако сейчас, годы спустя, их поступок ранит сильнее, чем тогда.