Картер опускает на мои колени поднос с едой, берет мое лицо в свои руки и тянется ко мне в медленном, мягком поцелуе.
— Как я и сказал: Мистер Невероятный.
— Что это? — что-то в моем сердце теплеет, когда я, моргая, смотрю на него. — Ты приготовил мне завтрак?
Он кивает и гордо проводит ладонью по своей груди.
— Ага, — он берет ломтик бекона с тарелки, на которой, похоже, по меньшей мере целый фунт этого самого бекона, и кладет половинку мне в рот, а другую часть съедает сам. — Бекон, потому что ты его любишь. Фрукты и йогурт, потому что они сладкие, как ты.
Черничный рогалик с корицей, потому что Кара сказала, это твой любимый. И чай, потому что от кофе у тебя болит живот.
— Я л-л-л… — о боже. Вот дерьмо. Черт. О, черт. Я чуть не сказала это. Вслух. Что, блять, со мной не так?
Картер в удивлении вскидывает бровь. Он выглядит самодовольнее, чем когда-либо.
— Ты л-л-л?
— Я… — машу рукой, — не знаю, что я хотела сказать, — это все, что я могу придумать? — Я просто в шоке от того, как ты продумал завтрак.
Я проснулась одна, а теперь ты здесь, и ты поешь, и ты…. — я показываю на его тело. — Голый.
Картер ставит руки на бедра и крутит ими. Ему определенно нравится вертеть этой штукой.
— Моя нагота тебя смущает?
— Я не смогу выговорить ни слова, если ты спросишь меня о чем-то в таком виде.
— М-м-м, — он берет с тарелки немного корицы и проводит ей по моим губам, глаза следят за моим языком, который я высовываю, чтобы слизать ее. — Мне нравится, когда я лишаю тебя дара речи.
— Не привыкай к этому.
Я могу поесть в кровати? — простыни такие белые и идеальные. Вполне возможно, что я это исправлю.
— Ага. И когда ты закончишь, будет моя очередь есть в кровати, — в его лице читается голод, и мои внутренности от предвкушения скручивает. Не могу дождаться, когда стану его едой.
Картер разваливается рядом, хрустит беконом, наблюдая за тем, как я ем. Он подпирает голову рукой, локти на матрасе, и очень напоминает позирующую для съемки модель. Корица на рогалике теплая и тает, когда я откусываю его.
Она стекает по моему подбородку и капает с края челюсти, оставляя след на округлости моей левой груди.
Он смотрит на меня, и когда я собираюсь вытереть ее, он хватает меня за запястье.
— Не смей, — шепчет он с рычанием. — Мое.
Он вскакивает на ноги, стаскивает поднос с моих коленей, ставит его на пол, пикирует на кровать и пожирает меня, четыре раза. Когда мы наконец возвращаемся к завтраку, еда уже остыла, мой рогалик твердый, и меня это совсем не волнует.
