Может, и в этот полис призраков, прихлопнутый низким небом, он отправился учиться потому, что здесь все напоминало мир за чертой. Островок Элисиума в море живых. Горстка праха на праздничном столе. Но именно здесь они стали счастливы."
"…Позже оказалось, что у нее есть масса категоричных высказываний. Например, «предательство не прощается». Или «любовь не терпит жалости». Но он оставил то, что лежало на третьем этаже в теплом свете лампы, под присмотром сиделки не из жалости. Всем, и в первую очередь сотрудникам Танатоса, следовало сдавать тела обнулившихся в сомахранилище.
Для последующего подселения достойных кандидатов из числа особо выдающихся психосов. Но будь там хоть царица Савская, плевать. Он выбил разрешение оставить Марину дома у самого Проводника, и коллеги долго после этого бросали на него косые взгляды. Бросали и недобрасывали. Одиночество, всегда лежавшее на плечах Марины словно мантия или саван, передалось, казалось, ему. Отделяло. Оберегало. И почти грело, как, вероятно, гниющая мякоть греет перезревший плод.
«Она была полна своею смертью». А он, вероятно, был полон смертью Марины, хотя нет, не смертью. Исчезновением. Уходом. Уходом куда? Он нашел бы ее и в мире живых, надумай она подселиться в чье-то тело, и в царстве теней. Но ее не было ни там, ни там. «Обнуление» означало, что психос стерся бесследно, растворился, что его больше не существует. Такое случалось, но редко. Такое умели делать немногие. В первые полгода он поднял на уши весь отдел психоцида – с нулевым результатом.
Нулевым. Смешно.
Пора было идти. Он чувствовал, что продрог, не телом чувствовал, а таким же продрогшим разумом. И плащ промок. И в ботинки медленно набиралась вода, словно переполненный влагой песок детской площадки начал выдавать всю эту дождевую воду обратно. Словно потела сама земля, землю била лихорадка, проступая холодной влагой на коже. Так Тартар потел преступными психосами, так разверзлись хляби небесные, и прорвался проклятый Элисиум. Дурацкие мысли. Дурацкие мысли. Это просто Апокалипсис, откровение, реальность, с которой за шестьдесят с лишним лет пора бы уже свыкнуться.
Он родился в ней. Он и не знал другого мира. Он был прямым ее порождением, психопомпом, цербером, экзорцистом, одним из лучших в Академии, в этом полисе, а значит, и во всем мире.
Он приподнялся, но в последнюю секунду перед тем, как покинуть площадку и начать вызванивать сиделку в домофон, вспомнил кое о чем. В больном свете фонаря достал из кармана колоду карт.
