– А может быть, он, наоборот, слишком хитрый и просто хочет потянуть время?
– Зачем ему это? Просто он не нашел лучшего выхода. Здесь перед нами не профессиональная армия. О стратегии и тактике они понятия не имеют.
– С требованием понятно, – вздохнул майор, – что нас ждет, если мы не согласимся?
– Они ничего нового придумывать не стали. Заложников резать начнут. Головы, руки – короче, все, что положено в таких случаях.
Чекист таким безразличным тоном произнес эти слова, что Лавров даже присмотрелся к нему получше, не тронулся ли умом.
Вежновец явно был «в себе», но какой-то отстраненный, словно думал сейчас о чем-то далеком.
Все это время Лавров не отводил взгляда от люка самолета. Террорист отправил Ларису в салон, однако сам уходить не спешил, терпеливо ждал на пыльном ветру.
– Все. Надо определяться, что будем делать, – решительно сказал Андрей. – Кстати, чего он там стоит? Неужели ждет, пока мы автоматы к его ногам швырять начнем.
– Тебя ждет, парламентера. Договориться, видно, хочет, как мы ему сдаваться станем.
Но я бы предпочел немедленный штурм. Незачем тебе рисковать.
– Я сам решу.
Лавров не боялся, но и не любил бессмысленно подвергать свою жизнь опасности. Каждой храбрости должен быть какой-то предел, а иначе это была бы не храбрость, а самая элементарная глупость. Идти на переговоры к кучке отморозков без всяких принципов, да еще и без оружия означало пойти на большой риск – мало ли что взбредет в голову чокнутому афганцу.
Как с наименьшими потерями провести операцию? За своих бойцов он волновался меньше всего, но жизни заложников… За годы, проведенные в армии, у Лаврова, как, впрочем, и у большинства других военнослужащих, выработалась черта характера – постоянная готовность к самопожертвованию, если оно себя оправдывает.
Находясь на службе, он сам себе не принадлежал.
Сейчас майор в который раз прокручивал в уме шансы на успех в случае немедленного штурма самолета. После быстрого раздумья эту идею пришлось выбросить из головы – слишком малы были эти самые шансы на удачу, вернее, их практически не оставалось.
Время поджимало.
– У нас есть полчаса, а вернее, уже двадцать шесть минут, – поправился Павел, взглянув на часы.
– Слушай, а что ты об этом думаешь?"
"Батяня все для себя решил, но посчитал нужным сыграть на том, что формально руководит операцией не он, а фээсбэшник, а следовательно, за тем последнее слово. В последнее время Павел как-то ушел в тень и на власть не претендовал.
