Матвей отпускает, и Димка, сделав судорожный вдох, резко откатывается в сторону, кашляет натужно.
И я ползу к сыну на коленках, обнимаю его, глажу, стремясь, как когда-то в далеком детстве, утешить и закрыть от всех напастей.
Вот только сейчас именно я являюсь источником этих напастей. И это бьет. Больно и остро.
– Димочка… Дим… – шепчу я, садясь прямо на полу и гладя красное лицо сына, осторожно трогая шею, на которой уже проступают красные пятна, – больно? Да? Скорую?
Димка еще пару раз глубоко вдыхает, на мгновение замирает в моих руках, словно ищущий ласки котенок, а затем отшатывается.
Я тянусь за ним ладонями, но он отсаживается прямо по полу еще дальше, так, чтоб нас обоих видеть.
Меня, потерянно уронившую руки на колени. И Матвея, чье тяжелое дыхание слышу за своей спиной. Очень близко.
Слишком.
А затем ощущаю, как жесткая ладонь обхватывает меня за талию и по-собственнически роняет назад, заставляя опереться о каменную надежную грудь.
Это настолько показательно выглядит, что Дима, прекрасно отследивший движение Матвея, сужает глаза, а губы изгибает в жестком ревнивом оскале.
Я дергаюсь, пытаясь вырваться и снова подползти к сыну, поговорить с ним, утешить, хоть что-то сделать! Но Матвей не пускает, жестче давя на талию.
Он смотрит поверх моей макушки в глаза сыну. Я не вижу это, чувствую.
Дима смотрит то на меня, то выше моей головы, на Матвея.
И затем снова на меня.
– И как долго? – спрашивает он.
С волнением замечаю, что голос его хрипит. Неужели, Матвей слишком сильно сжал? Надо же скорую! Вдруг что-то с гортанью? Он же… Он же, как зверь! Вообще силу не соизмеряет! Дима же такой маленький…"
"Ловлю себя на этой мысли, пропитанной священной материнской яростью, и торможу, еще раз оглядывая своего маленького, практически двухметрового сына.
С широченным разворотом плеч. С мощной шеей. С тяжелыми ручищами, сейчас непроизвольно сжимающимися в кулаки.
И взгляд у него – не детский.
Мой сын давно вырос. И я, вроде, замечала, понимала, но как-то все не до конца.
А сейчас…
– Несколько месяцев, – опережая Матвея, говорю я.
Дима неверяще качает головой, смотрит теперь только на Матвея.
– Какого хера ты это сделал? – рычит он, – ты же знал, что это – моя мама! Какого ты к ней вообще?..
– Я ее люблю, – выдает Матвей, и еще сильнее сжимает меня, в ужасе дернувшуюся было в сторону.
Глаза Димы становятся совсем черными, сумасшедшими. Кажется, еще одно слово – и он снова кинется на Матвея! Несмотря на то, что силы явно не равные.
