Другая улица

Взять хотя бы Дрезден, который практически начисто с лица земли стерли: никаких таких серьезных военных производств и объектов там не имелось, а вот цивильных беженцев скопилось невероятное количество… А вот с заводами, в том числе военными, как раз и обстояло в высшей степени интересно. Иные, оказавшиеся на территории, которая, согласно договоренности, должна была отойти в нашу зону оккупации, оказались разнесенными в пух и прах. И не только военные. А вот в местах ихней будущей оккупации много заводов, растрижды военных, остались целехонькими.

И, что характерно, в первую очередь те, в которые до войны вкладывали денежки наши доблестные союзники… Ну, я не об этом…"

"Так уж нашей группе свезло, что мы оказались не на казарменном положении, как некоторые другие, а были расквартированы в двух домиках, где каждому досталась отдельная комнатка. Тут уж кому как повезет, куда штабист ткнет пальцем… Комнатка у меня была небольшая, не спальня (туда завезли обычные железные койки), но окно выходило не в глухой двор-колодец, а на улицу.

Узкая улочка, красивая, застроенная старинными домами, так что мне порой казалось, будто вот-вот выскочат киношники и начнут съемки. Как на картинке. Булыжная мостовая аккуратненькая, старинные уличные фонари, вывески порой чертовски причудливые, то ли тоже старинные, то ли мастерски сделанные под старину. Иногда долго стоишь у окна и смотришь. Полное впечатление, что сейчас проедет карета с какой-нибудь принцессой. Но, конечно, ни карет, ни принцесс, только наши комендантские патрули и военные машины.

Буквально минут через десять после того как я вернулся к себе, разразилась жуткая гроза. Знаете, такая, без ливня. Дождь если и шел, то пока что где-то в стороне. Тучи громоздились черные, так что едва ли не ночь настала, молнии сверкали роскошные, на полнеба, ветвистые, ослепительные, гром прокатывался такими раскатами, что казалось, будто совсем рядом крыши домов рассыпаются и рушатся на мостовую…

Некоторые грозу не любят, знал даже людей, которые натуральным образом боялись, и добро бы штатские.

Собственными глазами видел, как майор-танкист – здоровенный парняга, орел, вся грудь в орденах, – сидя в хате, при каждом близком громовом раскате едва ли не трясся мелкой дрожью, лица на нем не было, походил на дамочку, которая мышь увидела. У меня даже осталось впечатление, что он с превеликим довольствием забрался бы под кровать, но стыдно присутствующих и себя самого, боевого, в наградах.