Онлайн-библиотека книг
Там он прикрепил к фальшборту веревочную лестницу и сбросил ее в темноту.
В пятидесяти метрах от него второй человек проделал то же самое, и меньше чем через минуту два десятка вооруженных до зубов парней уже взбирались по лестницам на лайнер.
Служебная дверь открылась, и мужчина в белоснежном кителе вышел на шлюпочную палубу. Увидев возле борта темный силуэт, он строго окликнул незнакомца:
— Матрос, что вы тут делаете?
Тот обернулся, сверкнул белками глаз, изобразил испуг.
— Мистер Джонсон приказал мне проверить крепления шлюпок! — отчеканил он на очень плохом английском.
— Сэр! — строго проговорил офицер. — Вы забыли добавить в конце «сэр»!
Он хотел еще спросить, кто такой мистер Джонсон, но не успел это сделать.
— Так точно, сэр! — ответил матрос на своем ужасном английском, и в ту же секунду неуловимым движением бросил в офицера нож.
Офицер удивленно вскрикнул, схватился за горло и упал на палубу мертвым.
В ту же секунду через борт корабля перевалился первый из тех, кто карабкался по лестнице, за ним — еще один, еще…
Арбалетчик обменялся с ними короткими фразами на непонятном языке, схватил мертвого офицера за ноги и, оттащив его в сторону, накрыл брезентом.
Вооруженные люди разбежались по кораблю.
Надя проснулась внезапно, будто ее выбросило из сна, как волна выбрасывает усталого пловца из моря на берег, на ровный и плотный золотистый песок, усеянный раковинами и темно-зелеными кудрями водорослей.
Она села в кровати и какое-то время не могла понять, где находится. Это была не ее спальня, не ее квартира.
Но тогда где сам Олег?
И еще одно… каюта была незнакомой, их с Олегом каюта казалась поменьше, и в ней не имелось этого вычурного зеркала, и, в довершение ко всему, на самой Наде какая-то незнакомая шелковая пижама, расшитая цветами и бабочками.
И тут она вспомнила вчерашний вечер, свою новую знакомую, вспомнила, как официант пролил на ее платье красное вино, вспомнила…
Она еще многое вспомнила бы, если бы ее не охватила вдруг смутная тревога.
На корабле происходило что-то странное."
"Во-первых, молчали машины. Не было их ровного, неумолчного гула, которого почти не слышно, настолько он за эти дни стал привычным, обязательным, необходимым. Как биение сердца.
