Два дня

«Первая сцена!» – прочитал сержант. Запись была сделана всего четыре недели назад.

Если вы встанете достаточно рано, а еще лучше не сомкнете своих глаз всю ночь, то серый свет едва забрезжившего утра обнажит перед вами все осколки минувшей ночи, весь ее шлак, теперь уже отшелушенный от криков, фальши и бравады, навеянной виски. Не оставив от нее ничего, кроме липкой, выжатой обертки, очищенной от грубости и пошлости. В этот последний сумеречный час до восхода солнца все ваши визжащие духи испытают приглушенные страдания, их пульсирующие сердца сдавит нечто похожее на примирение.

Только это будет не тихое, а вымученное, утомленное перемирие. Хотя еще пока и не капитуляция.

Именно в таком расположении духа я впервые повстречал Аннабел. После одной долгой ночи, которую провел, припав грудью к щербатой металлической кромке барной стойки в старом отеле «Клэрборн», недавно переименованном в «Эри Даунтаунер», но все еще таком же обшарпанном, как раньше. Таком же тусклом и мрачном. С его старыми, поцарапанными столами и стульями, грязными занавесками, потертым и заляпанным пятнами ковром.

И воздухом хотя и не прокуренным, но все еще затхлым и полным призрачного дыма сигарет и папирос без фильтра, чадивших в нем на протяжении шестидесяти лет. Воздухом, все еще «благоухающим джином», как сказал бы Твен. Так вот, после той долгой ночи я побрел заплетающимися ногами на улицу, а выйдя из отеля, направился вниз по Стейт-стрит к причалам – наполнить свои легкие озерным кислородом, сдобренным дизельным перегаром барж и других грузовых посудин и приправленным испарениями медицинских отходов, ворошимых судами. Там я встал у перил и позволил ночи себя окутать. Время от времени я слышал чьи-то шаги в темноте, но ни разу не вскинул глаза наверх. Я улыбался воде, которую слышал, но не видел. Я улыбался своим мыслям о черном забытьи и только надеялся, что оно пройдет быстро, если наступит, без угроз и требований грабителей и без торга за мою жизнь, к которому я совсем не был склонен. "

"Увы, меня никто не потревожил. И я снова пошел по Стейт-стрит, но уже наверх, к Перри-сквер. А там уселся на скамейку, приняв ее за свое кресло забвения. Но его чудодейственная сила явно куда-то утекла. Или растворилась в собачьей моче… А может, иссякла, не выдержав минетов и анальных совокуплений, постука пальцев, детских пуков, газов, капель растаявшего мороженого и грязных подгузников. Потому что у меня не получалось забыть ничего.

Прошел еще час.