Двадцать и один год (СИ)

Отправив сообщение, я ожидала его реакции, предчувствуя продолжение его ревнивого допроса. Не заставило себя ждать и следующее сообщение от Дикого, которое было еще более прямым и наглым.

Я замерла, читая его слова. Мое сердце заколотилось быстрее от его дерзости и откровенности вопроса. Его наглость была шокирующей, но в то же время я почувствовала, как мое сердце бьется все быстрее. Как будто эти вопросы обостряют все мои эмоции, заставляют кровь пульсировать в венах с дикой скоростью.

Я отправила сообщение, чувствуя смесь раздражения и странного возбуждения от его откровенных вопросов.

Его слова были наглыми и дерзкими, и в то же время в них было что-то такое, что заставляло меня чувствовать себя особенной, желанной.

Я судорожно глотнула воздух. Наверное так и нужно сделать. Заблокировать его. Перестать общаться. Так было бы правильно. Я даже потянулась, чтобы сделать это, нажала настройки и…не смогла. У меня задрожали руки.

Отправив это сообщение, я отложила телефон и умылась, стараясь успокоить свои мысли.

Встреча с Иваном, эти настойчивые сообщения от Дикого — всё это пробуждало во мне торнадо. Мне было нечем дышать и мое сердце колотилось очень быстро. Какой-то бред. Наваждение. Этого человека нет рядом со мной, а он так действует на меня. Стоя перед зеркалом с телефоном в руках, я быстро печатала ответ Дикому.

Сразу после отправки я поняла, что, возможно, это было не лучшее, что я могла написать. Я спешно стала стирать сообщение, но было уже поздно.

Я вышла из диалога и облокотилась руками на раковину, глядя на собственное отражение и на свои лихорадочно блестящие глаза.

Я поняла, что моя связь с Диким становилась всё более сложной и запутанной, и мне нужно было серьезно подумать о том, чего я хочу и к чему это все ведет.

Внезапный плач разорвал тишину ночи, заставив меня вздрогнуть и мгновенно проснуться. Сердце колотилось в груди, когда я вскочила с кровати и бросилась в комнату детей. Темнота была насыщенной, глубокой, и только слабый свет от уличного фонаря сквозь занавески позволял мне различить контуры мебели.

Но у малышей в спальне горел ночник.

- Женечка, — еле слышно прошептала я, подходя к кроватке моего младшего сына. Его плач становился всё громче и отчаяннее, когда я подхватила его на руки. Его маленькое тельце было очень горячим, словно горящий уголь, и это мгновенно встревожило меня.

- Малыш, что с тобой? — голос мой дрожал от страха. Женя продолжал плакать, прижимаясь ко мне всем своим маленьким телом.