Две могилы

Констанс снова взяла карты и начала сдавать их.

— Неизвестно, что он намерен делать дальше, неизвестно, жив ли он вообще… Это не может не беспокоить.

— Разумеется.

— А что с остальными членами «Ковенанта»? Они представляют опасность?

Пендергаст покачал головой:

— Нет. Их лидеры мертвы, крепость разрушена, все результаты их многолетней работы уничтожены. Их raison d’etre[145] — близнецы — большей частью разочаровались в проекте. Судя по отчетам, которые я получаю из Бразилии, они уже начинают интегрироваться в общество.

Конечно, последние «серии» близнецов — те, что предшествовали Альбану и его бета-тесту, — были самым серьезным успехом «Ковенанта». И я понимаю бразильские власти, сомневающиеся, что их можно приучить к нормальной жизни. Но таких очень мало, и у «Der Bund» нет никаких шансов довести их количество до критической массы. Даже… — Его голос зазвучал совсем тихо. — Даже если к ним вернется Альбан.

Помолчав, Констанс кивком указала на опустевший стул Тристрама:

— Что ты думаешь с ним делать?

— У меня есть одна идея.

— Интересно какая же?

— В дополнение к обязанностям моего секретаря — и моего предсказателя, вероятно, — ты могла бы стать его…

Констанс посмотрела на него, приподняв бровь:

— Кем? Его няней?

— Больше, чем просто няней. Но меньше, чем опекуном. Скорее, старшей сестрой.

— Ключевое слово — старшей. Старше на сто тридцать лет. Алоизий, тебе не кажется, что разница в возрасте немного великовата, чтобы чувствовать себя настоящей сестрой?

— Должен признаться, эта мысль только что пришла мне в голову.

Но ты, по крайней мере, обдумай мое предложение.

Констанс по-прежнему пристально смотрела на него. Потом перевела взгляд на пустой стул, на котором недавно сидел Тристрам.

— Есть в нем что-то трогательное, — призналась она. — В противоположность брату, насколько я могу судить по твоему описанию. Он такой молодой, непосредственный… и удивительно наивный во всем, что касается знаний о мире. Я бы даже сказала, невинный.

— Какой когда-то была и одна наша общая знакомая.

— В нем ощущается невероятная, почти безграничная способность к сочувствию, состраданию, какой я не встречала с тех пор, как покинула монастырь."

"В этот момент Тристрам вернулся в библиотеку, неся в руке стакан молока.

— Приехал герр Проктор, — сообщил юноша. — Он привез вам — как же он это назвал? — перекусить.

Он сел за карточный стол и повторил последнее слово еще раз, словно пробуя его на вкус.