Движение к цели

Обхожу его и иду в нужный подъезд, поднимаюсь на третий этаж и долго нагло трезвоню.

Дверь открывает испуганная женщина с печальными глазами. Как у Рыбкиной. Симпатичная, кстати женщина и совсем не старая. Чего ему неймётся? Молодух видишь ли подавай. Тот кто предал раз, между прочим, предаст опять. Так что нужно держать поводок крепко натянутым.

— Здравствуйте, — любезно улыбаюсь я. — Мне нужен Вилен Терентьевич.

— Минуточку, — отвечает женщина и прикрывает дверь.

— Кто там ещё? — раздаётся недовольный голос и дверь резко открывается.

На пороге возникает крупный мужчина. На нём майка-алкоголичка и широкие брюки на подтяжках. Майка натянутая на круглом животе, предательски обозначает вмятинку пупка. На плечах у этого гражданина обнаруживаются редкие седые волосы, а во взгляде читается безграничная грусть, явно проступающая через напускную злобу.

Это Вилен Терентьевич Баранов, майор ОБХСС.

— Здорово, Хоттабыч, — дружелюбно говорю я. — Разговор есть.

25. Пока это только предположения

Не похоже, что он рад меня видеть.

Точно, нет. Не рад. Более того, в его груди, скрытой за слоем жирка, зарождается маленькое пламя гнева, и отблески этого пламени отражаются в глазах. Злых, выпуклых и слегка воспалённых от алкоголя глазах майора Баранова.

— Вилен Терентьевич, — говорю я, — рожайте скорее, пожалуйста. Вообще, это в ваших же интересах.

Он смотрит исподлобья, наклонив голову вперёд. Можно сказать, набычившись. Молча кивает и открывает дверь шире.

— Жена телевизор смотрит, — недовольно роняет он.

 — Пойдём на кухню.

— Без проблем, — легко соглашаюсь я и разуваюсь в прихожей.

На кухне чисто, но сумбурно из-за разных рюшечек и несуразных мелочей. Воздух влажный и насыщенный запахом мясного бульона. На плите стоит большая кастрюля с бурлящим варевом. Чувствую себя, как в берлоге людоеда.

— Садись, — брезгливо сложив губы, произносит он и достаёт из холодильника кусок сала и начатую бутылку водки.

Холодильник у него ЗИЛ «Москва», не новый, с закруглёнными углами, стильное ретро.

У нас дома был точно такой же. На столе появляются две стопки со стёртыми золотыми ободками.

— Мне можно воды просто, — киваю я на водку. — Я ж несовершеннолетний. Не употребляю.

Он морщится, но ничего не говорит и садится на табурет, молча указывая мне на место за столом. Я тоже сажусь. Некоторое время мы сидим молча. Я смотрю на него, а он на свою рюмку.

— Ладно, — начинаю я. — Майор, у нас как-то не заладилось поначалу. Но, думаю, не обязательно нам воевать.