Двое. После

В носу моментально начинает колоть, и я быстро отворачиваюсь. Он просто не понимает… Понятия не имеет, как я измучилась.

Заварочник я возвращаю на столешницу и с агрессивным скрежетом выдвигаю стул. Это у меня не специально получается. Так я хочу саму себя взбодрить. Складываю локти на столе и с вызовом смотрю Булата. Это я тоже делаю не специально — в противном случае расплачусь.

— А теперь говори, — с нажимом произносит он. — По возможности спокойно и без истерик.

Грудь начинает распирать от участившихся вздохов, пульс зашкаливает.

Все накопленные тревоги и сомнения закипают во мне, отчаянно просятся наружу. Но как же страшно сорваться и потерять лицо.

— Когда ты… в тот день, когда я пришла к тебе в офис… и у нас случилось… И ты мне сказал… и стал приезжать… Я дала себе слово, что не буду ни о чем думать и наслаждаться тем, что есть. Думала, что смогу… Но оказывается не могу… И это ужасно, потому что каждая встреча с тобой для меня значит больше, чем весь прошлый год… И мне страшно это потерять… но я просто не могу…так не могу, понимаешь?

Я знаю, что моя речь звучит бессвязно, но сейчас по-другому говорить я не способна.

Здравый смысл и уверения в спокойствии оказываются напрочь разбиты эмоциями, и по щекам начинают катиться слезы.

— Можно поконкретнее. Что от меня требуется?

Я вытираю слезы рукавом и смотрю в центр стола, где стоит вазочка с вареньем. Это Маринина мама передала. Может мне и правда лучше было уехать в Испанию. Сейчас бы всего этого не было.

— В прошлом помимо меня у тебя были другие девушки… И тогда я ничего не могла требовать, потому что фактически ты меня купил… Но сейчас… Я у тебя ничего не просила… Ты сам… — эмоции и обида захлестывают меня, и голос взлетает на две октавы выше: — Я не могу жить с мыслью, что ты спишь со мной и с кем-то еще… Я живой человек… И я имею право…

— Чуть спокойнее, — предупредительно произносит Булат.

— Я больше не содержанка, — впиваюсь в его лицо заплаканными глазами. — И я теперь я знаю, как бывает… Я не должна терпеть… не обязана… Я достойна того, чтобы быть единственной.

— На последней фразе мой голос снова истерично взвивается. Потому что я убеждаю в этом в первую очередь себя.

— А кто сказал, что ты не достойна? — Булат тянется к подоконнику, выдергивает из пачки салфетку и потягивает ее мне. — Разве я отношусь к тебе как к содержанке?

Я комкаю бумажный квадрат в руке и промакиваю им слезы.

— Нет. Но тебе по-прежнему звонят девушки. И ты можешь пропасть без объяснения причины.