Двойная тайна от мужа сестры

— Впрочем, это не единственный твой грех, — добавляет этот монстр, опуская руку и теперь держа меня крепко ладонью за шею, оглаживая большим пальцем яремную вену. — Что-то многовато для святой Евы, не находишь?

Гляжу на него широко распахнутыми глазами и моргаю. Не понимаю, о чем он говорит. Нить беседы ускользает от меня всё дальше, а он смотрит так, словно ждет моего ответа. Но я молчу. Гадаю, что он имеет в виду, на какие гнусности намекает.

Взгляд такой грозный и презрительный, будто Давид уличил меня в чем-то незаконном и до того отвратительном, что даже тюремное заключение для таких, как я, недостаточная кара.

Дрожу, ругая себя за мнительность. К стыду сказать, перебираю в уме всё, что он может мне инкриминировать, но нет за мной греха большего, чем ложь…

Стискиваю зубы, почти что с болью смотря на человека, что предал меня… Растоптал… Унизил… Заставил пойти на аборт, откупившись парой купюр, словно щелчком пальцев решив все проблемы.

Так какое право он имеет смотреть на меня так, будто я виновата перед ним в страшном смертном грехе?

Глава 8

— Я не святая, Давид, но ты своими грехами уже вытоптал дорожку в ад! — выпаливаю прямо в лицо, злобно прищуриваясь.

За последние несколько минут ору так часто и экспрессивно, что от себя не ожидала даже. С Олегом считала, что не могу быть такой злобной фурией. А вот от одного присутствия Давида рядом меня колошматит, как будто нутро на лоскуты рвет.

По телу прокатываются волны жара, дыхание спирает, сердце отчаянно барабанит в грудную клетку, грозя разорвать меня в клочья.

— Как мы интересно перешли в разговорах от рая к аду, — ухмыляется он, давая понять, что помнит все наши прошлые беседы, прожигает меня чернотой своих глаз и хватает за запястья, подтягивая резко к себе. — Прыгнула в койку к своему мужу и сразу после аборта забеременела? Влюбилась в него?"

"— Не твое дело! — выкрикиваю, чувствуя, как горло раздирает от боли, рыдания рвутся наружу.

Не переболело, не перегорит никак. Я безумно зла на Давида за прошлое. — Ты подонок, Давид, убийца, который заплатил за уничтожение своего ребенка. Жалеешь теперь, да? — издевательски смеюсь над ним, пытаясь за смехом спрятать горечь. — Как было бы удобно, не соверши ты тогда ошибку, смог бы заполучить свои гнусные продажные деньги! Предъявил бы наследника.