Двойная тайна от мужа сестры

Она кулем валится на пол и продолжает биться в истерике, а я ни шагу не делаю, чтобы ее успокоить, кляну себя за это, ведь в детстве я всегда стояла горой за сестренку, всегда защищала, порой брала вину за себя — и за это получала ремнем от матери! Милану всегда любили больше, чем меня, но я не показывала своих страданий по этому поводу никому, но стоило мне сбежать от издевательств, как меня обвинили во всех смертных грехах! Приписали мне всё самое плохое, и Милана никогда не поверит, что наша встреча с Давидом была случайностью…

***Ева

Лазурное побережье, шесть лет назад

— А этот ковш? — спрашиваю, не поворачивая головы.

Давид молчит, слышно только его дыхание. Так уютно лежать с ним на палубе яхты, наслаждаться вечерней прохладой моря, любоваться звездами и забывать обо всем кроме мужчины, которого знаешь всего лишь неделю, но уже считаешь таким близким…

— Большая Медведица, — отвечает, а затем привстает, опирается на левый локоть и нависает надо мной, загораживая обзор звездного неба.

— Что? — спрашиваю, а сама смущенно опускаю взгляд.

— У тебя красивые глаза, — внимательно наблюдает за сменой эмоций на моем лице, заправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо. — Изменчивые, как море. То зеленые, то голубые.

Прикосновения до того интимны, что мне неловко, опускаю взгляд еще ниже, но, куда бы ни смотрела, всегда вижу перед собой его тело, лицо, глаза…

— У тебя тоже, — произношу хрипло, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Знаешь, о чем я мечтал в детстве? — целует меня в висок, нежно так, с заботой.

— Сражаться с Голиафом? — не могу не поддеть его.

Не привыкла я к таким проявлениям чувств со стороны мужчины, оттого и перевожу любую фразу в шутку. Хотя внутри всё замирает от предвкушения и бабочек в животе. До чего же приятно и вместе с тем горько. Этот солоноватый привкус заполняет кровь, ведь ощущаю себя я сейчас предательницей. Только не знаю, по отношению к кому больше — к Давиду, покорившему мое сердце за несколько дней, или Олегу, до сих пор так и не объявившемуся после ссоры.

Давид хмыкает с легкой усмешкой, сдерживая смех, по-доброму улыбается.

— Нет, я любил Тома Сойера, мечтал жить его жизнью — без забот, с крыльями за спиной.

— Но? — спрашиваю, чувствуя его напряжение и побуждая рассказывать дальше. Отчего-то интуитивно понимаю, что он не с каждой делится подобными откровениями. Это заставляет ощущать себя особенной. Для него.