— Даже брат, даже родной брат, — сказал Иона Овсеич, — не имеет права: Конституция гарантирует тебе, и мне, и ему, и пятому, и десятому строгую тайну голосования.
— Хорошо, — уступил Граник, — я с ним посоветуюсь, а потом перейду в другую кабину.
Иона Овсеич опять повторил насчет тайны голосования, но в этот раз он не успел закончить: Клава Ивановна зашла в кабину, выгнала оттуда Ефима и потребовала, пусть перейдет рядом и сидит там хоть до двенадцати ночи — в двенадцать участок закрывается.
Даже после этого Ефим продолжал упираться, пока Степа сам не намекнул, что хочет остаться один.
Перейдя в кабину рядом, Ефим постучал в перегородку и спросил Степу, он уже или еще думает.
— Избиратель Граник, — напомнил Иона Овсеич, — переговариваться нельзя: только карандашом.
Ефим сидел в своей кабине четверть часа. Слышно было, как скрипит стул, вроде у человека сильная тревога на душе, и Клава Ивановна два раза поинтересовалась через занавеску, хорошо ли он себя чувствует и что ему принести на третье: рицинку или пурген.
Оба раза Граник отвечал, что категорически требует не мешать, и оба раза Дегтярь брал его сторону.
Возле урны Ефим развернул свои бюллетени, тщательно осмотрел, сложил вчетверо и с силой протолкнул в щель. Затем он пожал руку Дегтярю, немного задержал ее и громко спросил:
— Овсеич, если весь двор и вся улица запишут тебя в бюллетень, в газете будет сообщение?
— Обязательно.
— Тогда еще один вопрос: а если за тебя будет один голос?
— Тогда, — Иона Овсеич на секунду призадумался, — об этом будет знать только хозяин бюллетеня, если он, конечно, не болтун и умеет держать язык за зубами.
— Он не болтун, — сказал Граник, — можешь мне поверить.
В малом форпосте райпищеторг поставил на день выборов свой буфет, чтобы избиратели могли сэкономить время и не бегать в магазин. В продаже была чайная колбаса, свежий салат из картофеля и бурака на подсолнечном масле, холодец из свиных ножек и житные пряники.
Кроме того, были греческие маслины, полкило в одни руки, и керченская селедка. Селедку отпускали сначала по целому кило, но каждый, когда берет, думает, что он последний, а другому уже не надо, и Клава Ивановна, хотя кой-кому пришлось не по вкусу, приказала давать в одни руки две штуки, не больше.
