Ночью он подозвал сопровождавшего его майора Рунича и, как пишет тот, «прерывчатым голосом, со вздохом, сказал: ""Если не умру в сию ночь или в дороге, то объявляю вам, чтобы доведено было до Ея императорского величества государыни императрицы, что имею ей одной открыть такие тайныя дела, кои, кроме Ея величества, никто другой ведать не должен, но чтоб был к ней представлен в приличном одеянии донского казака, а не так, как теперь одет""».
Пугачев решил воспользоваться известным с древнейших времен правом человека донести самое секретное, «верхнее» дело самому государю.
Это была типичная уловка томящегося в ожидании казни преступника, и обычно такие просьбы не удовлетворя ли, хотя тюремщики и не имели права скрывать их от царя — а вдруг варник что-то знает из дел секретных, государственных? Несколько раз Петр Великий выслушивал такие сверхсекретные доносы приговоренных к смерти узников. Вероятно, и Пугачев хотел потянуть время, а самое главное, недаром он попросил, чтобы его переодели в красивый казачий кафтан.
Он хотел, представ перед государыней, произвести на нее впечатление — мужчина он был видный."
"Но извещенная о просьбе Пугачева императрица от свидания с ним благоразумно уклонилась — ей было достаточно истории с Долгополовым. И кроме того, она понимала, что в народе тотчас пойдут разговоры о ее трогательной встрече с чудесно воскресшим «супругом».
Чуждая местиПугачева привезли в Москву, и он-таки попал в Большой Кремлевский дворец, правда, в кандалах.
Он предстал перед судебной комиссией, которая решала судьбу самозванца и его сообщников. Накануне Екатерина из Петербурга в письмах к генерал-прокурору А. Вяземскому настаивала, чтобы приговор мятежнику не был особенно жестоким. В одном из своих писем она высказывала опасение, что «Европа подумает, что мы еще живем во времена Иоанна Васильевича Грозного».
Но не только мнение Европы ее беспокоило. Как мудрый государственный деятель Екатерина понимала, что жестокость вообще не приносит пользы и мира обществу и при наказании нужно обходиться минимумом насилия. Она даже очертила контуры будущего приговора: «При экзекуциях чтоб никакого мучительства отнюдь не было и чтоб не более трех или четырех человек» казнили; «Не должно быть лихим для того, что с варварами дело имеем».
