Двуллер-2: Коля-Николай

 – Крупный, или так, семечки у бабок воровал?

Грядкин промолчал, не зная, как ответить на этот вопрос – все же на допросе он своей вины еще не признал.

– Ну не хочешь – не говори… – сказал человек и сел на нарах, отчего его, наконец, стало видно в тусклом свете слабой электрической лампочки. Человек был толстенький и кругленький. Какие-то еще люди поднялись с нар, и даже из-под них, испугав Грядкина, вылез молодой парень.

– Вздрагиваешь? – усмехнулся кругленький человечек. – Да, в нашем пансионе все места заняты, даже под нарами и то тесно.

Но тебе найдем уголок.

Тут и он, и другие разглядели одежду Грядкина.

– Ого! Ишь ты каков! Поворотись, сынку! – заговорил человечек, за рукав поворачивая Грядкина. Остальные смотрели на это с нар, похохатывали.

– Да, явно не семечки воровал! – воскликнул кто-то.

– А может, ты чиновник? – спросил другой.

– Да ну, их не сажают… – тут же ответил ему третий голос.

– Да ты поди банк взял, а нам лапшу вешаешь – мошенник, мошенник… – усмехаясь, сказал толстенький человечек.

Тут он посмотрел на Грядкина и понял, что новичок едва стоит на ногах.

– Эй, Копченый, – обратился к кому-то толстенький человечек. – Дай ему хлеба. У тебя же всегда есть…

Грядкину и правда дали кусок оставшегося еще от обеда хлеба. Грядкин вдруг почувствовал, что проголодался: да и то – ел-то только утром. Хлеб был хороший, городской. Он отломил кусочек и стал потихоньку его жевать. «Ну что ж, – подумал Грядкин. – И здесь люди живут»…

Уже через пару дней он привык к камере так, что воля казалась ему сном.

В крошечной камере он был пятым. Потом к ним добавили еще шестого, так что спать на нарах приходилось лежа на боку. Из сокамерников двое были молодыми парнями, первый раз залетевшими за решетку еще в юности и с тех пор ходившие в тюрьму, как на работу. Один поколотил кого-то по пьянке и теперь все гадал – останется ли этот побитый бедолага жив? Разница в этой лотерее составляла пять лет. Толстенький кругленький человечек оказался важной персоной и его отпустили уже на третьи грядкинские сутки. Зато подсадили сразу двоих – они были наркоманами и первые двое суток выли, кричали, бились головой в дверь и лезли на стены.

Если бы не наркоманы, в камере целыми днями стояла бы полная тишина. Люди молчали – у каждого была своя беда, никто не хотел чужого груза на свою измученную душу. Самыми тяжелыми днями были выходные – никого не вызывали на допрос, так что даже таких событий в эти дни не было. Выходные в камере звали «мертвыми» днями.