Двуллер-2: Коля-Николай

 – А сейчас общественность (он выговорил это слово как-то особо издевательски) спорит, можно ли в школе преподавать Закон Божий. То есть можно ли в школе говорить детям: «Не убий, не укради, возлюби ближнего своего как самого себя»? Про жуликов – в лучшее время, а о божественном митрополит Кирилл – раз в неделю, в субботу, в 8 утра, когда самый сон…

– Так это поди рейтинги… – сказал Коржавин.

– При советской власти отличные рейтинги были у ливерной колбасы – потому что другой не было! – внушительно проговорил Бесчетнов, и все засмеялись.

– Это да… – покрутил головой Коржавин.

– Может, если бы народу показывали что-нибудь хорошее, так ему бы и понравилось? – предположил Бесчетнов.

– А ты думаешь, наш народ еще можно перевоспитать? – вдруг серьезно спросил его Коржавин.

Бесчетнов усмехнулся.

– Знаешь, про что была моя первая заметка в газете? – спросил он. Коржавин помотал головой – откуда?

– В конце советских времен ехал я в автобусе, и залезла тетка с полными сумками колбасы. А времена были уже голодные! Ее спрашивают: откуда, мол, такое добро? А она так беззаботно: да вот через забор с мясокомбината перебросили.

Я говорю: так вы же, тетенька, украли! Она как взвилась: ты, мол, молодой еще, меня жизни учить. И что меня удивило – остальные-то стояли молчком. А постарше меня были. Вот в школе учили нас, что при советской власти создан будет человек нового типа. И создали. Это человек такой: он не думает, не спрашивает, не бузит, не митингует, ничего для себя не требует. Он привык жить на самообеспечении: чуток заработает, чуток украдет. Но советская власть кончилась, а советские люди-то остались!

– Чем же тебе Грядкин советский человек? – спросил удивленный Коржавин. – Что-то я тебя тут не пойму…

– Да тем, что привык жить в стаде. Куда отара, туда и он… – грустно ответил Бесчетнов. – Да и не о нем ведь одном речь. Все – стадо. Всем – по фиг. Тот же Бушуев: подумал бы – ведь по человеку на танке катается. Но нет, он знает, что за нераскрытое преступление с него премию снимут.

И вот, чтобы он получил рублей сто, Радостеву посадили на девять лет. Он бы подумал – стоит жизнь человеческая этих ста рублей?

– И что делать? – грустно спросил Коржавин.

– Что делать, что делать… – пробормотал Бесчетнов. – Надо поставить наконец все на свои места. Судить и сажать надо за честность!

Коржавин только крякнул. Татьяна у прилавка засмеялась."

"– А что? – спросил их Бесчетнов, будто даже и удивленный их реакцией.