Но бежать было некуда, да и немыслимо было бросить господина… Рамон не знал, жив тот или нет, но невозможно, никак невозможно было оставить врагам даже мертвое тело. Бежать было некуда, и оставался лишь тяжелеющий с каждым ударом меч. Потом он понял, что остался один и что, кажется, станет первым мужчиной в их роду за последние пять поколений, который погиб, не дожив до двадцати одного."
"А потом все кончилось. Налетевшая откуда-то с другого края лагеря волна успевших оседлать коней воинов смела язычников, погнала их назад, оставив растерянного мальчишку среди тел.
Этой ночью пять сотен язычников попытались прорваться в осажденный город. Они успели разнести частокол, пронеслись по спящему лагерю убивая всех на пути. И сложили головы — все до единого.
Днем, когда Рамон, все еще оглушенный, сидел у постели бесчувственного господина, в шатер зашел Бертовин. Поклонился стражникам, попросил отпустить оруженосца. Рамон откинул полог, шагнул на свет. Вокруг не осталось и следа ночного побоища — за полдня тела стаскали в ров, не забыв обобрать мертвых.
— Что случилось? — спросил Рамон.
— Пойдем. — Бертовин вгляделся в лицо парня. — Как ты?
Рамон пожал плечами, поморщился. Он не знал, «как». Болел раненый бок: лекарь сказал, что парню очень повезло, еще бы чуть-чуть — и кишки наружу, а так — заживет. Саднил здоровенный синяк на плече, ныла сломанная рука, затянутая в лубок. Но хуже всего было затопившее душу вязкое безразличие. Как будто все чувства остались в прошлой ночи, наполненной смертью.
— Что случилось? — снова спросил он.
— Пойдем.
Он зашел вслед за Бертовином в шатер и замер, не понимая. Вгляделся в том, что лежало на ложе, перевел взор на воина.
— Подожди. Неправда. Ведь еще рано.
Бертовин молча покачал головой.
— Подожди… — повторил юноша. — Какое сегодня число?
В их роду не было принято отмечать дни рождения.
— Позавчера. — Медленно проговорил Бертовин. — Позавчера ему исполнился двадцать один год.
Рамон мотнул головой, отгоняя воспоминания.
— Я делал то, что должен. Не более. И не менее.
— Ну-ну. С каких это пор ты научился прикидываться скромником?
— Да не прикидываюсь я! Так всегда бывает — делай, что должно, и все получится само собой.
Дагоберт опер подбородок о скрещенные пальцы:
— Хотел бы я, чтобы и у меня «сама собой» в пятнадцать лет появилась рыцарская цепь и спасенная прекрасная дева.
— Какая прекрасная дева? — опешил Рамон.
