Некогда холеные черные кудри превратились в сальные сосульки, мятая, грязная одежда, нижней рубахи и вовсе не видно. Герцог вбросил меч в ножны, рванулся, обнимая сына. А Лия, застыв, смотрела туда, где на руках Бертовина покоилось безжизненное тело Рамона.
Дагобер порывался кого-то искать, кричал про какого-то «гада», которого непременно хотел увидеть мертвым. Увидел. Потом прислонился лбом к седлу приведенного специально для него коня и затих. Герцог отдал последние приказания: над избами взвилось, завыло пламя.
Коротко поклонился Лие.
— Благодарю. Этого я не забуду.
Девушка вернула поклон, перевела взгляд туда, где воины осторожно устраивали Рамона поперек седла.
— Вы в замок? Прислать лекаря? — спросил Авгульф.
— Нет, благодарю. Я пошлю за Хасаном, он опытный знахарь.
— Тогда до встречи.
Дорогу до замка тоже пришлось указывать ей: в этих местах никто из отряда Бертовина не бывал. Конечно, они бы нашли дорогу и сами, но времени на то, чтобы блуждать по округе не было. Впрочем, наверное оно оказалось и к лучшему — если бы Лие не пришлось искать путь, не было ни времени, ни сил на бесплодные переживания.
Бертовин сам, словно не доверял никому из людей, отнес господина в спальню. Кликнул слугу, приказав принести воды и полотенца.
— Я помогу. — Сказала Лия.
— Сдюжишь? Не для юницы зрелище.
— Я помогу. — Повторила она.
Вдвоем они стащили превратившуюся в сопревшие тряпки одежду, обтерли водой с уксусом горящее лихорадкой тело.
— Рука сломана. Левая. — Лия коснулась пальцами предплечья.
— И ребра — вот здесь. Лубки найдутся?
— Откуда знаешь?
— Вижу.
— Вот так просто? — не поверил Бертовин.
— Не просто. Но я не умею объяснять, как.
Он кивнул:
— Лубки сделаем. Сейчас скажу.
Потом приехал Хасан. Бертовин впустил его без разговоров, только пристально наблюдал, как старик с отрешенным лицом держал Рамона за запястье, потом приложив ухо к коже слушал сердце, как пробежался быстрыми пальцами по телу, обмял живот, простучал грудь. Раскрыл привезенную с собой сумку:
— Вот то, что у нас есть.
Что будем делать?
Бертовин смотрел, как Лия кладет на стол пучки трав и впервые в жизни ощущал себя несмышленышем, пытающимся понять что-то в разговоре взрослых. А Рамон дурак, ей-богу, дурак… пусть только выживет, а там Бертовин его своими руками прибьет. Это ж надо было самому от счастья отказаться.
Потом Хасан уехал, а Лия спустилась на кухню и начала возиться с котелками и травами, не обращая внимания на перепуганные взгляды прислуги.
