Двадцать рыцарей, каждого из которых он знал много лет, смотрели кто с недоумением, кто с жалостью. Оправдываться Рамон не стал. Да и в чем, собственно, оправдываться: в том, что не позволил отправить на костер женщину, не совершившую никакого злодеяния?
— Думаю, сей рыцарь заслуживает снисхождения. — Сказал Дагобер. — Ведьма околдовала его, это очевидно. Справедливо ли заставлять человека отвечать за деяния, совершенные в помрачении рассудка?
— Все знают, что если рыцарь тверд духом и истинно верит в господа нашего, никакая ведьма не способна смутить его дух.
Отца Бертрады Рамон мог понять. Похоронив дочь, тот жаждал крови. Не ведьмы — так того, кто посмел отвести от нее возмездие. Но лучше бы на его месте сидел сейчас кто-то другой. Впрочем, какая разница? Ведь и вправду — «все знают».
— Я уж не говорю о том, что он пребывал в блуде с ведьмой.
И это тоже все знают. Но будь его воля, Рамон вколотил бы слова о блуде обратно в произнесшую их глотку.
— Негоже судить об этом тому, кто не смог дать дочери понятие о девичьей чести.
— Не удержался он. Грех плохо думать о покойной…. но если бы не эта дура, ничего бы не было. По правде говоря, если бы он тогда не рассорился с Лией, тоже ничего бы не было. Не пришлось бы его спасать, и никто бы не узнал, что девочка — ведьма. Так что поделом, и будь что будет.
Отец Бертрады изменился в лице.
— Ты…
— Тихо! — оборвал его Авгульф. — Незачем превращать суд в балаган. Что скажешь в свое оправдание?
— Мне нечего сказать.
«Дурак» — отчетливо читалось во взгляде короля.
Пусть так. Но лучше быть мертвым дураком, чем живым мерзавцем.
Можно было бы потребовать божьего суда. Можно было бы — если бы сам Рамон не знал, что приказ он нарушил. Пусть во благо, пусть по-другому никак. Но господу все равно, он не станет помогать тому, кто нарушил слово.
Авгульф поднялся и начал говорить. Как всегда, долго и красноречиво. Мол, все знают, что сей рыцарь славен доблестью и добродетелью. Почему бы, в самом деле, не предположить, что во всем виновата ведьма, околдовавшая его.
И не проявить милосердие?
Что ж, они проявили милосердие, заменив казнь изгнанием из города. Рамон искренне надеялся, что то милосердие им аукнется. Не на этом свете, так на том.
Он все же не выдержал, и закрыл глаза, когда молот обрушился на щит, разбивая герб. Жаль, нельзя заткнуть уши, чтобы не слышать размеренные удары. С таким звуком закрываются плиты склепа. И право слово, так было бы милосердней.
