Небо в который раз раскололось на слепящие осколки, а когда зрение вернулось, осталось лишь бешеное море.
— Упокой, Господи, души их. — Сказал Рамон.
Эдгар закрыл глаза — не помогло, слезы не останавливались. Зашептал заупокойную молитву. Рамон молча ждал. Грохотало небо, заглушая слова. Падали волны. Эдгар сам не понимал, как он умудрился не сбиться до самого конца.
— Пойдем. — сказал Рамон. Обнял за плечи.
— Пойдем.
— Там, внизу… Не говори никому. Им и без того страшно.
— Мне тоже.
— Знаю.
Пойдем. Все будет хорошо.
— Как там? — спросил Бертовин, когда они добрались до своих.
— Мокро. — Буркнул Рамон.
— И охота была вылезать?
Рамон не ответил. Вытащил два одеяла, бросил одно брату. Как следует переодеться, когда вместе с кораблем болтает туда-сюда и только успевай держаться, не получалось.
Эдгар не знал, колотит ли его от холода или от того, что он только что видел. Во всяком случае, теплее не стало даже после того, как завернулся в одеяло. Он всегда думал, что не боится смерти — да и в самом деле, чего бояться человеку, знающему, что после завершения земного пути обретет жизнь вечную? Страшно лишь умереть внезапно, без покаяния и отпущения.
Именно поэтому, как Эдгару казалось, он и нервничал перед посадкой. Но сейчас страх стал невыносимым. Рядом Рамон с Бертовином по очереди травили непристойные байки, гоготали солдаты из их копья, смущенно подхихикивал Хлодий — можно было поклясться, что щеки у парня пылают. А Эдгара колотило от страха и обжигало стыдом за собственную трусость.
Наверное, было бы легче, если бы удалось поговорить, просто выговориться — но говорить было нельзя.
— Рамон, на корабле есть священник?
— На нашем — нет. Маркиз не любит, когда его тычут носом в собственные прегрешения. Хотел исповедоваться?
Эдгар кивнул, не думая о том, что в темноте этот жест никто не увидит.
— Ты сам не раз говорил, что бог слышит любого из малых сих. Так почему сейчас думаешь, что сейчас не дозовешься до него без посредника?
Эдгар покачал головой: бесшабашное неверие брата порой забавляло, но сейчас было не то место и не то время.
— Неужели тебе настолько все безразлично?
— Нет. Но когда не можешь ничего изменить, остается только ждать. Если хочешь — молись.
— А ты?
— А меня он не услышит."
"Эдгар хотел было сказать, что нельзя так, что подобные мысли — великий грех, но что-то в голосе брата заставило прикусить язык.
