Только учтите, это было почти пятьсот лет назад, тогда стены здесь не стояли.
— Но, значит, иностранцев допускали в город?
— О да, ведь запрет ввели всего около ста лет назад. — Задиг-бей вновь развернул трубу к «Голландской дури». — Когда в Кантон прибыли первые голландцы, им потребовалось место для пакгаузов, какие португальцы обустроили себе в Макао. Им выделили этот островок, и голландцы испросили разрешение построить там госпиталь для хворых моряков. Ну как этому откажешь? Китайцы дали добро, и голландцы завезли на остров уйму странно тяжелых кадок и бочонков, в которых, по их словам, были провизия и стройматериалы.
Но как-то раз одна такая бочка упала, раскололась, и из нее выкатились пушечные ядра! «Что же это за еда для хворых?» — спросили китайцы, но ответа, естественно, не получили. Стало ясно, что под видом госпиталя голландцы затеяли строительство форта! Уличив их в обмане, китайцы не устроили скандал, но избрали путь, который отныне стал их излюбленной тактикой в противостоянии с европейцами: бойкот.
Они перекрыли подвоз провианта, и вскоре голландцам, подъевшим все свои запасы, пришлось покинуть остров. Китайцы уразумели, что европейцы ни перед чем не остановятся ради захвата их земель, но, надо отдать им должное, они, в отличие от других восточных наций, люди практичные. Если возникает проблема, они ищут ее решение. И вот чем они ответили — Городом чужаков. Он возник не от желания китайцев держать на удалении всех иноземцев, но оттого, что европейцы дали им массу поводов для недоверия.
Ты не представляешь, милая Пагли, какое живительное воздействие оказал на меня этот рассказ!
Кантон предстал в совершенно ином свете, и явись передо мною Джаква, я бы сказал ему, что я вовсе не из тех чужаков с пушечными ядрами, но скорее тот, кого в эпоху Тан сюда влекло искусство — живопись и фарфор.
К счастью, объяснения эти не понадобились, ибо на другой же день на пороге моем возник Джаква собственной персоной! Рука его была в лубке, наложенном костоправом, но это не помешало ему заключить меня в дружеские объятья!
Ты, конечно, понимаешь мою радость от того, что Джаква ни на миг не приравнял меня к злодеям с майдана: напротив, он ужаснулся, узнав об обвинениях, какие обрушили на меня его товарищи.
Позже он укорял их столь яростно, что в знак извинения они преподнесли мне картину, на которой мы с Джаквой рука об руку прогуливаемся по майдану.
