А через день-другой в Кантон потянулись бомбейские купцы — в основном парсы, слегка разбавленные мусульманами и хиндустанцами. Почти все — молодые мелкие торговцы, прежде не бывавшие в Городе чужаков. Среди них оказался родственник Ширинбай — Диньяр Фердун-джи. Бахрам давно его не видел и очень удивился, когда в контору вошел весьма симпатичный молодой человек с волевым подбородком, рослый и плечистый.
— Диньяр, ты ли?
— Он самый, дядюшка. — Парень одарил крепким рукопожатием. — Как поживаете?
Бахрам отметил его хорошо скроенные брюки, сюртук превосходного сукна, идеально повязанный галстук и черную блестящую шляпу вместо тюрбана.
Диньяр привез подарки от Ширинбай и дочек — обновки к наврузу, персидскому Новому году, наступавшему в марте. Передав гостинцы, он стал расхаживать по конторе, с чуть насмешливой улыбкой разглядывая ее обстановку. Все это время он неумолчно стрекотал по-английски, передавая приветы и весточки от бомбейских знакомых.
Удивленный его свободным владением иностранным языком, Бахрам спросил на гуджарати:
— Алту соджху инглиш болвану кахен тхи сейкхию дикра? Сынок, где ты выучился так хорошо говорить по-английски?
— Тетушка наняла мне учителя, мистера Вустера.
Знаете его?
— Нет.
Тем временем Диньяр подошел к окну и посмотрел на майдан.
— Отличный вид, дядюшка! Я бы хотел когда-нибудь занять эту комнату.
Бахрам усмехнулся:
— Сперва наладь свое дело, сынок, такие апартаменты недешевы.
— Они того стоят, дядюшка, отсюда видна жизнь города.
— Это верно.
— За той декабрьской передрягой вы наблюдали из этого окна?
— Какой еще передрягой?
— Когда на площади хотели казнить… этого, Хо… как его?
— Кай най.
Понятия не имею. — Бахрам тяжело опустился в кресло и отер лоб. — Прости сынок, дел невпроворот…
— Конечно-конечно, дядюшка, зайду попозже.
Весь день Бахрам отворачивался от окна, чтобы ненароком не глянуть на майдан. Но вечером, когда он уже готовился отойти ко сну, с улицы донесся странный шум — нечто вроде песнопения, сопровождаемого треньканьем цимбал.
Теперь не выглянуть было невозможно. Раздернув шторы, Бахрам увидел дюжину человек, собравшихся в центре майдана. Колеблющееся пламя свечей тускло освещало их лица — все китайцы, но не из тех, что обычно наведывались на площадь: некоторые, включая запевалу, были в балахонах даосских священников."
"Бахрам вдруг вспомнил, что нечто подобное уже видел: Чимей, вечно боявшаяся неприкаянных духов и голодных призраков, однажды из-за какой-то ерунды позвала священника.
