Джекпот! Выбор!

Притянула колени к груди и закачалась, шепотом, как мантру, повторяя:

— Все хорошо, все будет хорошо. Они все живы."

"Но как всегда самоуспокоение помогало мало, а образы рисовались все страшнее и страшнее. Невыносимо хотелось выть от собственного бессилия. Стало бесконечно жалко себя. Почему мне отмеряно столько всего? И счастье всегда такое недолговечное? В этот раз всего пара недель, но… Я бы не променяла их ни на что. И уж точно не на ту серую, блеклую жизнь, что была все эти годы.

Кое-как я все же смогла взять себя в руки и, добравшись до кровати, укуталась в одеяло.

На смену страху привычно пришла злость. Злость на себя. Прежде всего, на саму себя. Меня всегда удивляла эта моя особенность отвечать за все, даже за то, что сделала не я. Сколько раз в детстве, я брала на себя чужую вину, только бы прекратили терзать остальных. Сколько раз была готова подставиться под удар, только бы другого не трогали.

Однажды в начальной школе мальчишки обрисовали все стены какой-то несмываемой похабщиной.

Мы долго стояли, слушая нудную проповедь закипающей учительницы, взывающей к нашим лучшим чувствам и, в конце концов, приговорившей весь класс отдраивать стены, так как «ответственный за это преступление» не сознается. Долгие моральные терзания нерешительных мальчишек, шмыгающие носы девчонок и мой шаг вперед, сделанный против здравого смысла. Прищуренные глаза учительницы смотрящей на меня как-то иначе, по-другому, так словно впервые увидела, а не учила три года, встречая ежедневно.

Возилась я тогда, отдирая краску со стен, до темноты, не раз укорив себя за этот опрометчивый шаг вперед, пока меня не забрал разгневанный отец. Помню он, всегда спокойный и ласковый, настолько громко кричал, что я, зажав уши, спряталась под партой. А когда он присев рядом со мной протянул руки, даже не сразу поверила, что это голос моего папочки вверг учительницу в тихий ужас. Долго потом ночами в голове вертелось мамино «она должна понять, что мир не терпит выскочек».

Я поняла. И стала еще тише и спокойней, но директорский кабинет стал моим убежищем в следующие пару лет, когда в наш класс сначала пришел мальчик-очкарик, а потом словно ему на смену девочка с торчащими вперед зубами и звучной фамилией Боброва. Столько обидных шуточек, столько драк, порванных книг, синяков и ссадин, и только моя сломанная рука остановила все это…

Эти воспоминания почему-то успокоили, придав необходимой уверенности и отогнав отчаяние.