Но любой представитель моей семьи знал не менее десяти языков, даже не работая в области лингвистики.
Дроны перевели акульи взгляды на моих товарищей, и тем пришлось честно поведать о своих наследственных мутациях. Полученная информация весьма заинтересовала иномирцев, вон как голубые толстые пальцы мелькали, записывая данные.
Наконец Резников не выдержал и сухо уточнил:
– Мы бы хотели знать: что с нами будет дальше?
Общее молчание – и неожиданно дрон под номером семнадцать, который меньше всего с нами контактировал, но часто был наблюдателем, произнес:
– Наше руководство примет решение о вашей судьбе.
– Нам нужны более четкие ответы, поскольку ваши исследования в последнее время носят опасный характер для нашего здоровья, – упорствовал Резников.
– Наше руководство примет решение о вашей судьбе.
– Кто такие ранты? – вдруг спросил Хойт. – Это жители планеты, рядом с которой висит станция?
Один из дронов не сдержался, гневно забулькал:
– Вонючие двуногие, темнота, гниль им внутрь.
Соплеменники несдержанного иномирца, все как один, посмотрели на него строго, а нам сказали:
– Нет, ранты к этой планете не имеют отношения. Мы ее недавно открыли и проводим исследования.
Мы втроем тоже понятливо переглянулись. Значит, нас сравнивают с теми самыми темными, вонючими двуногими, которым пожелали сгнить изнутри. Именно с ними мы настолько похожи, что нас решили исследовать, по-видимому, с целью выявить слабые места у рантов. Занимательно! И это еще мягко сказано.
Кроу шепнул мне на ухо:
– Похоже, у них тут военные действия с нашими «клонами», а мы меж двух огней.
Резников тоже слышал и кивнул согласно. А я в очередной раз убедилась, что обычно душка и весельчак Хойт как ворона: что-нибудь да накаркает. И ведь сбывается! Не успели мы переварить очередное «кар», станция буквально содрогнулась. Мы удержались на ногах благодаря поддержке друг друга. А «акулы» попадали со стульев. Резво подскочили и начали спешно выяснять, что случилось. На нас пока внимания не обращали.
– Может, пора отчаливать? – шепнул Резников. – Пока им явно не до нас.
Я была ни жива ни мертва: опять авария, опасность! Внутри все в холодный комок сжалось. Мне двадцать три года, а до сих пор не любила и толком не жила, словно откладывала все на потом по совершенно, оказывается, надуманным причинам.
Скорбеть о своей несчастной доле дальше не вышло – станция вновь содрогнулась. На этот раз всех разметало по «конференц-залу».
