Ксюша
«Что я наделала» — первая мысль, посетившая мою бестолковую голову.
Господи, стыд-то какой, как теперь… как быть-то?
Я же просто…я практически отдалась ему на этом столе, в своей квартире, в то время, когда за стеной находилась моя четырехлетняя дочь.
И теперь я даже не знаю, что хуже: то, что позволила ему или то, что мне понравилось.
Егор тяжело дышит, прижимая меня к себе, а мне стыдно, так стыдно, что даже голову поднять не в силах. Как в глаза-то ему смотреть? Как себе смотреть в глаза?
— Ксюш, давай только без истерик, да? — словно читая мысли, опережает меня Волков.
И не выпускает, из своих стальных объятий не выпускает, продолжает удерживать одной рукой, так сильно, что нет у меня никаких шансов вырваться, а вторая… вторая все также находится там, где ее вообще не должно быть. Боже, это какой-то дурацкий сон, в котором я так просто позволяю себя трогать, гладить и не могу, просто не могу сопротивляться.
— Егор, — ладонями упираюсь в грудь парня, всеми силами стараясь взять себя в руки, заставить шевелиться обмякшее после сногсшибательного, ошеломительного просто оргазма, тело.
— Только заикнись о неправильности, — цедит сквозь зубы, рука сжимается на талии, причиняя легкую боль, отрезвляя, прогоняя наплывший, затопивший сознание морок.
— Но это так, — хриплю, потому что голос внезапно садится, теряется, и во рту такая тотальная засуха, что говорить становится невозможно.
Отстраняюсь немного, Волков позволяет, видно осознав, что боль причиняет, но продолжает удерживать.
Поднимаю голову, смотрю в горящие пламенем голубые глаза. И взгляд этот — полный нескрываемого, хищного желания — пугает, и в тоже время вызывает какое-то странное ощущение эйфории, легкости. Тело, отказываясь подчиняться сигналам разума, реагирует крупной, сладкой дрожью и легкими спазмами внизу живота. Сама того не понимая, не контролируя совершенно ситуацию, я сжимаю бедра и с ужасом наблюдаю, как на лице Волкова появляется хищная, обещающая улыбка.
— Хочешь еще раз? — наклонившись ко мне и цепляя мочку уха, шепчет тихо, а я глаза прикрываю и дышать начинаю тяжело и часто.
— Хочешь ведь, я чувствую, не сопротивляйся, Александровна, все равно ведь сдашься.
Последние слова на меня словно ушат с ледяной водой действуют. Марево, затмившее рассудок рассеивается в тот же миг, а вместо него накатывает тошнота и отвращение к себе. А еще злость, ярость даже.
Да как он смеет вообще?
Дергаюсь резко, толкаю Волков в грудь, уговаривая себя дышать.
