— Ммм, — мычу ему в губы, когда его пальцы скользят под резинку моих трусов, совершенно бесцеремонно ныряя туда, где от каждого его прикосновения все горит, печет и требует не разрядки.
Это необъяснимо, уму просто непостижимо. Как вообще он это делает? Как заставляет меня в один лишь миг вспыхивать, словно спичка. Даже с Игорем ничего подобного не было, вообще ничего не было, а ведь я его любила, по крайней мере была уверена в том, что любила.
— Зажигалочка моя, — оторвавшись от моих губ и продолжая орудовать пальцами внизу, шепчет Волков, а я теряю всякие ориентиры, напрочь утрачивая связь с реальностью, и в следующее мгновение практически взрываюсь в руках этого сумасшедшего мальчишки, так ловко заставляющего меня содрогаться от кайфа, даже тогда, когда, казалось бы, это просто невозможно.
— Охренеть, Ксюш, просто охренеть, как мне хочется тебя тр… — он сбивается, замолкает на секунду, а потом добавляет, — залюбить.
— Кажется, там было другое слово, — улыбаюсь удовлетворенно, уткнувшись носом в его шею.
— Оно не для твоих маленьких ушек, и совершенно не отражает сути того, что я собираюсь с тобой сделать. Не заговаривай мне зубы, поднимай попку, — шлепает меня по ягодице, и я машинально делаю то, что он говорит. Нет, у него какая-то совершенно невероятная способность к раздеванию.
— Страшно подумать, со сколькими ты это проделал.
Господи, ну зачем я это сказала?
Он ничего не говорит, молча меня одевает, после чего ладонью касается простыни, буто что-то проверяя.
— Вроде сухая, заключает наконец, но может стоит поменять.
— Не надо, — торопливо.
— Нет.
— Что нет?
— Я ни с кем этого не делал, они сами прекрасно раздевались.
Краснею от его такой простой откровенности, от взгляда честного. Вот так просто.
— Раздевать я хочу только тебя, — сжимает ладони на моей талии. До боли. Словно наказывая за что-то. — И как ни странно, одевать тоже.
Смеюсь, опускаю взгляд вниз и краснею пуще прежнего, глядя на топорщащиеся в области паха джинсы. И мой растерянный, стыдливый взгляд не остается незамеченным.
— Не надо так туда смотреть, — посмеиваясь, произносит Егор, а у меня, кажется, даже корни волос краснеют.
— Я…я не смотрю…я просто, — запинаюсь, не умея подобрать нужные слова.
— Что просто, Ксюш?
— Просто… — набираю в грудь побольше воздуха и произношу на одном дыхании: — а ты как же?
— А что я? — даже сквозь густое облако стыда, слышу в его голосе насмешливые нотки.
— Ты все прекрасно понял.
— Ксююююшшш, — тянет довольно, котяра невыносимый.
