Опять же, могу предположить, что он подбросил вам веревку затем, чтобы вы нашли на ней ДНК. В конце концов, полицейская подготовка у него была, какая-никакая. Он не мог не знать, какие возможности это ему открывает. Верный путь обратить на себя ваше внимание. Но в тот вечер, когда он увидел вас с другом, его одержимость изменила характер. В его воображении вы его предали после всего, что он сделал ради вас. Такие, как он, обычно просто путаются под ногами, но лишь до тех пор, пока их навязчивая любовь не переходит в такую же навязчивую ненависть.
– Значит, он решил меня убить и подать все так, как будто я стала очередной жертвой Ковбоя?
– Похоже на то.
– А как же полиграф? Как вы это объясните?
– Мне кажется, – начала она, – он так хорошо изучил подробности всех преступлений, что убедил себя, будто и в самом деле знал тех женщин. Но это только предположение, не надо меня цитировать, если что. Предполагать можно что угодно, но это уже не наука, а из-за того, что мы, психологи-криминалисты, любим пускаться в рассуждения, нам зачастую и не верят полицейские.
– Сантос улыбнулась и снова взялась за чашку.
Трейси засмеялась.
– Да, уж вы меня простите.
– Ничего, угостите меня ланчем, и будем считать, что мы квиты.
Журналисты откопали старые статьи и полицейские протоколы о смерти матери Набиля Котара, произошедшей в занюханной квартиренке в Бостоне. Человек, которого осудили за ее убийство – проезжий коммивояжер, – умер в тюрьме через два года. Странно, что Набиль Котар, с охотой и помногу говоривший обо всех пяти танцовщицах, отказывался говорить о смерти матери или сознаваться в ее убийстве.
Сантос считала, что Котар представляет себе дело так, что это не он убил мать, так же как не он убил всех тех женщин. С его точки зрения, их убил тот образ жизни, который они выбрали. Котар рассказывал Аманде, что любил свою мать, вообще говорил о ней с нежностью, но он ненавидел ту женщину, которая приводила домой мужчин по вечерам, пьяная, пахнущая сигаретами. Это ей он желал смерти, возможно, даже верил, что если ее убить, то это освободит ту, первую, его мать.
Написали в газетах и про Уолтера Гипсона, незадачливого учителя, которого Вик назвал «самым невезучим сукиным сыном на планете». Гипсон сообщил журналистам, что наконец-то чувствует себя вполне оправданным и может выходить из дому, прямо глядя людям в глаза; в то же время он обвинил полицейское управление Сиэтла в том, что они разбили его семью и вообще сломали ему жизнь.
