У Картье есть серия Лав, как раз для таких, как мы.
— Отлично, — рыкнул Блинников. — Говори, куда идти…
И сейчас, сжимая ладошку Юльки, он чувствовал тепло золотого ободка, украшенного винтами из бриллиантов. Дима покосился на свое, такое же. Из всех драгоценностей мира он бы предпочел только это кольцо. Бесценное и лаконичное.
— О чем задумался? — спросила Юля, слегка толкнув Блинникова локтем в бок. Лишь на мгновение посмотрела на сына, подбежавшего к другим детям, и снова воззрилась на него счастливым взглядом.
— Вспомнил, как мы обменивались кольцами у меня на квартире, — довольно хмыкнул Дима.
— Голые и голодные, — рассмеялась она. — Хотелось ужасно есть, а еще больше — заниматься любовью.
— Хорошо хоть пицца задерживалась, а то бы посыльный застал нас в коридоре…
— Молчи, — облизнулась она. — Для меня тот день очень много значит. Наш самый первый день вместе. Помнишь, как ели холодную пиццу, потом варили пельмени?
— А у тебя трезвонил сотовый, и я чуть его не выкинул с балкона…
— Мне некогда было его отключать, — хмыкнула она, вспомнив, как скакала на Блинникове верхом.
А он, сжав ее бедра ладонями, задавал нужный темп. А потом вместе принимали ванну, ели прямо из банки кильку томате и целовались. От воспоминаний у Юльки защемило в груди. — Так хочется послать всех лесом и с тобой и Димулькой уехать куда-нибудь, — призналась она Крепсу.
— Хочешь, к матери съездим или на эту твою Гарду? — предложил он, обнимая ее. — Мне с тобой везде хорошо, — заметил совершенно серьезно.
— Мне повезло, — прошептала она, прижимаясь к нему.
— Жаль, что мы сразу не поняли, что не можем друг без друга.
— Дураки, — хмыкнул Блинников, снова целуя Юльку в висок. — Особенно я, — поморщился как от боли. Я знаешь когда сообразил…
— Когда? — лукаво спросила она, хотя слышала уже признания Крепса.
— Когда ты уехала от Таисии Викторовны. Встал утром и понял, что осиротел. Ну, как если бы мне руку отрезали или ногу. Аж внутри все свело от ужаса. Думал, никогда тебя не увижу. И знаешь, я только недавно дотумкал, когда влюбился в тебя.
— Когда? — удивилась она. Никогда прежде они не обсуждали тот момент, когда торкнуло.
— На кладбище в Никифоровке. Поливал тебе разбитые коленки перекисью водорода, а сам думал, какая ты красивая.
— Ага, — фыркнула она, — я тогда косила под гота. Ужас был кромешный. Волосы спутанные, ноги разбитые, тушь размазалась. И ты такой весь строгий и чистенький. Только недовольный ужасно.
— Ага, рассердился на твоих коллег.
