Его личная звезда. Дилогия

Сделать то, о чем он мечтал последние часы - вновь испить сладость её рта. Ирида глухо зарычала, приоткрыла рот... но лишь для того, чтобы впиться зубами в губу ненавистного мужчины. Так она считала...

Причиненная боль и появившаяся кровь должна была остановить их, образумить. Но оказалось всё наоборот. Ириду точно переклинило, по-другому и не скажешь. Пытаясь вырваться из захвата крепких мужских рук, она стала извиваться всем телом, тем самым подливая масла в огонь страсти Славинского. Тот, несмотря на укус, зарычал и сильнее прижал к себе Ириду.

Привычный мир рухнул, уступив место чему-то странному, сумасшедшему, яростному, стихийному, не поддающемуся разумному объяснению. Ирида замычала и, согнув ногу в колене... забросила её на бедро Богдана. Девушка продолжала выкрикивать матерные слова, ставшие неразборчивыми, потонувшие в страстном поцелуе Славинского, и одновременно её тело перестало подчиняться здравому смыслу, оно отчаянно потянулось к другому телу, более сильному крепкому, обещавшему дать такую необходимую разрядку.

И Богдан уловил изменения. Глухо зарычав, точно раненый зверь, вырвавшийся из когтистых лап другого хищника, он резким движением подхватил Ириду под ягодицы и прижал спиной к стене. Ирида зарычала в ответ и ногтями впилась в плечи Богдана.

Дальше началось безумие. Мужчина и женщина рваными, судорожными движениями спешили избавить друг друга от одежды, ткань, не выдерживая подобного обращения, трещала по швам. Но двум одержимым первобытным порывом, сплетенным в страстном танце, было плевать.

Они отчаянно желали прикоснуться к коже другого, почувствовать исходящее тепло. Хотя - нет. Это неправда. Они не желали просто прикасаться. Они жаждали брать, вонзать, требовать, получать."

"Ирида, как обезумевшая, царапалась и кусалась. Как только Богдан перестал терзать её рот, она, издав очередной непонятный звук, набросилась на плечи мужчины. Она слизывала солоноватые капельки пота, засасывала твердую закаленную плоть, чтобы в следующую секунду впиться в неё зубами.

И эта дикость, это хождение по острию лезвия, когда привычное восприятие партнера исказилось, пронзало насквозь, пробуждало в её теле непонятную дрожь, берущую своё начало внизу живота и стремительно распространяющуюся в крови, ударяющую в голову, застилающую глаза. Ирида перестала быть собой, её чувства - обоняние, осязание - все обострились. Жар, что выжигал грудь, требовал выхода. И находил его. В яростных поцелуях и в крепких объятиях.