Его М.Альвина (СИ)

Мне хватает одного слова, чтобы перед моими глазами растворился этот банкетный зал со счастливыми, немного пьяными лицами коллег по цеху.

Одна фраза, и передо мной словно нет прошедших двух лет. Меня затягивает туда, где я опять рыдаю так, что дрожат стены комнаты в общаге. Мне снова больно до обмороков.

Прошло два года, а я до сих пор чувствую каждую деталь той боли. Помню, как через несколько дней после того кошмара Аня забрала мои вещи из той проклятой квартиры. Помню, как, закрывая ладонями уши, я сползла к полу, когда услышала, что там перебито и сломано все, что можно разбить и сломать.

Что все усыпано осколками, пустыми бутылками из-под бухла и не считанным количеством смятых купюр. Только Его там не было.

И самое мерзкое, что я понимала, где он…

И я не знала. Не знала, как мне жить, чем дышать… как дышать. Понятия не имела, где искать силы, чтобы каждое гребаное утро открывать глаза.

За небольшую взятку комендант ненадолго сделала вид, что не замечает моего присутствия в комнате Ани, пока не решится моя проблема с жильём.

Чтобы каким-то образом напроситься опять на место в общаге уже и речи не шло. Обозленный донельзя Граховский устроил мне жёсткий прессинг в консерватории. О том, что концерт был сорван по моей вине, естественно, знали все. Я стала своеобразным изгоем. Попытки поговорить или объясниться были успешно провалены. Аристарх Григорьевич просто делал вид, что меня больше не существует.

Возвращаясь с пар в общагу, я укладывалась на свой матрас, брошенный на пол общажной комнатушки, и выла.

Мне хотелось сдохнуть. Я состояла из одной сплошной боли, разочарования и ядовитой любви к Нему.

После нашего расставания не смогла сесть за инструмент. Когда-то я сказала, что играю не руками, а душой. И ведь не врала.

Данил сделал все, чтобы я её больше не чувствовала.

Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы через три недели после всего того ада, прямо с пары меня срочно не вызвали к Граховскому.

Он и Андерсен ждали меня в концертном зале. Аристарх Григорьевич ледяным взглядом молча указал мне на инструмент, стоявший посреди сцены.

И сказал всего одно слово:

И я сыграла. Как смогла. И получила честный, жёсткий ответ:

Но даже с этим «плохо», я уже меньше, чем через месяц оказалась в Лос-Анджелесе. А ещё через два года, наконец-таки, поняла, что снова могу играть. Что во мне теперь с одинаковой силой живы и музыка, и воспоминания о том, с чего вообще все начиналось…

Даже несмотря на все уговоры самой себя обо всем забыть.