Его моя малышка

Даже если ты сам её себе придумал. И сейчас тебя ведь заводит только моя недоступность. Желание взять то, что не твоё. Покорить и добиться, чтобы потом бросить.



— Выше самооценку, Скворцова, — засмеялся он, её приобняв. — Думаешь, сама по себе ты мне неинтересна?

— Думаю, что, если бы шесть лет назад, не я ушла, а это сделал бы ты, всё и сейчас было бы по-другому, — убрала Марина его руку. — И в том ресторане, не окажись рядом двух других самцов, ты бы потёрся о меня мечтательно-целомудренно, потом снял какую-нибудь девицу, все свои буйные фантазии тщательно удовлетворил и хорошо, если вообще когда-нибудь потом обо мне вспомнил.

— Я думаю, дискуссия зашла в тупик, Марин. Я уже получил увечья разной тяжести аргументов. И между твоей этической невозможностью и моей юридической недопустимостью возник квази-деликт — когда что-то подвешено, а иск предъявляется ещё до наступления вреда. Я ещё ничего не сделал, Марин, а ты уже меня осудила.

— Ты ещё ничего не сделал, Лёш, а я уже боюсь того, что можешь сделать.

— Я не враг тебе, Скворцова, не враг. И твой парень, кстати, обзвонился, — показал он глазами на оставленный на столе телефон.

— Чёртова беззвучка, — схватила она трубку. — Ром! — и выдохнула, услышав его родной голос. А сердце сжалось: что-то было не так.

Глава 57. Марина

Марина не заметила, как выбежала от Туманова, как ехала, нет, летела по городу, на каждом светофоре нетерпеливо барабаня пальцами по рулю.

И пусть не любила эту его квартиру, но было всё равно куда, лишь бы к нему.

— Ром! — крикнула она из прихожей, где обомлевшая Лидия Васильевна так растерялась, увидев Марину, что даже не сразу закрыла дверь. — Рома!

Он откликнулся в одной из комнат.

— Ром, что случилось? — всматривалась Марина в его воспалённые глаза.

Но вместо ответа он обнял её крепко-крепко, а потом поднял на руки и понёс. В спальню.

— Ты сумасшедший, — шептала Марина, отступая к кровати под натиском его губ, рук, нетерпеливо стягивающих с неё одежду.

— Я слишком соскучился, чтобы сейчас доказывать, что так оно и есть: я сумасшедший, — жадным поцелуем впился в шею. И матрас заскрипел под тяжестью их тел.

Матрас застонал, прогнулся и всё норовил похоронить Марину в себе — так глубоко она в него проваливалась под натиском бушевавших в наполовину греческой крови гормонов. Впрочем, и у неё в жилах текла не самая прозрачная водица.