Его моя малышка

 — Что бы ни сказала жена, они должны вылететь только когда в небе будет спокойно и только самым безопасным маршрутом, даже если вы проложите его через Северный полюс. Это не обсуждается, — предупредил он строго, — с ней будет наша дочь. А вот всё остальное — на её усмотрение. Хоть суп из обезьяньих мозгов заказывайте, — «Хотя уверен, она предпочла бы сварить мои». — Правда, она сейчас на правильном питании.

— Да, у нас уже подготовлено индивидуальное меню для Елизаветы Марковны и господина Моржова, — отчеканила девушка.

"

"— Тогда до встречи на земле, — даже не поморщился он, снова услышав рядом имя жены и Моржова, и улыбнулся, сжимая потеплевшие Маринины пальцы.

— Счастливого полёта! — прозвучало в ответ.



Глава 42. Марина

Достоинство, с которым вёл себя Гомельский всю дорогу, его спокойствие и вежливость уверенного в себе человека, то, как он держался с экипажем и персоналом: просто и без превосходства, сильно выдавало в нём породу, а ещё словно накрывало невидимым щитом и Марину.

Как говориться: изменяешь — будь мужиком.

И не было в нём ни мелочности, ни боязливой суеты, ни трусоватого смущения, когда она была рядом. И с ней наедине он не опускался ни до неуклюжих объяснений, ни до вороватых объятий, ни до непристойных намёков. И это уважение к себе, к ней, ко всем — подкупало.

Никогда ещё Марина не чувствовала себя так… комфортно?

Нет, это было какое-то ужасное, казённое слово, которое можно было применить разве что к дешёвой квартирке с кондиционером. Жила Марина и в таких.

Но с Гомельским ей было не так. Ей было… тихо.

Не вопила пожарной сиреной совесть, не подавала сигналов опасности система «охраны личного пространства», не скрипел зубами грёбаный стыд, не занудствовала даже мораль, вечно стоявшая на страже нравственности и этики. Было тихо от всех этих голосов в голове, что должны бы звучать: укорять её, стыдить, смущать, дёргать. Одним взглядом он все их гасил.

Было тихо, уютно, светло, безмятежно, как в бабушкином доме, где единственными звуками были тиканье настенных часов да скрип половиц.

Тихо и волнующе, как в библиотеке — одном из любимых её мест, когда ведёшь рукой по истёртым корешкам и знаешь, что за каждым из них есть голос, история, целый мир, и он принадлежит тебе одной. Тихо как перед дождём. Как перед рассветом. Или, когда тонешь.

И Марина уже любила его за эту тишину. За её правильность и неправильность одновременно.

За то, что он сказал: «Я не могу жить без тебя», и она ему поверила.