— А ещё ты мне теперь не доверяешь, — повернулась я к нему.
— Да, и это тоже. Ты скрыла от меня беременность. Ты сама дала повод в тебе сомневаться. Как тебе теперь верить? Мне будет спокойнее, если ребёнок родится в семье.
— Да, я не права была, — сухо ответила я. — Нельзя было скрывать. Ты имеешь право знать. Но итог всё равно был бы одинаковый — ты оставил бы меня здесь.
— Да, — кивнул Тихомиров. — Потому что я не хочу, чтобы ты питалась чем попало и рожала ребёнка в маленькую двухкомнатную квартиру.
Нелегко признавать свои ошибки.
Но если уж пошёл такой откровенный диалог, которого я, наверное, всё же очень ждала, то настала пора открыться. Игорю все эти откровения тоже давались вовсе нелегко. Я видела, какая велась внутренняя борьба в душе Тихомирова. Сейчас он будто ломал себя, чтобы сказать то, что он хочет донести до меня.
— Я думаю о судьбе детей, а не о себе только. Хочу, чтобы они имели и маму, и папу. Полную семью.
— Не всегда так получается, — посмотрела я в карие глаза. — И ничего, живут же люди и раздельно.
Я ведь не запрещаю тебе с ними общаться.
— Да, но мне этого мало.
Ответ, достойный Тихомирова. Нахмурилась от его тона."
"— Пойми, Вера, — уже мягче повёл свою мысль Игорь. — Я тоже хочу жить вместе со своими детьми. Я не хочу быть просто воскресным папой. Мне хочется видеть, как они растут, как Богдан пойдёт в школу, как малыш сделает свой первый шаг, впервые поест кашу и назовёт тебя мамой.
Его слова затронули мою душу. Как не могла держать оборону, но всё равно проникалась ими.
Да я понимаю Игоря. Прекрасно понимаю. Но что делать, если вместе жить у нас не получается? Кто-то должен уйти.
— Ты помнишь… Я уже потерял своего ребёнка. Не дай Бог никому это пережить. И теперь я очень хочу, чтобы мои дети были рядом со мной. Разве это преступление?
— Нет, конечно, — улыбнулась я. — Это очень хорошо, Игорь. Ты замечательный отец. Но что делать с тем, что мы-то с тобой не семья? Здесь мне плохо. В этом доме плохо. С тобой мне плохо.
Понимаешь?
В ответ он не стал грубить и препираться, даже глаза спрятал за ресницами, и лишь негромко ответил:
— Понимаю. Я виноват. Во многом.
— Я устала быть куклой. Твоей забавой. Я ведь не игрушка, я — живой человек. А ты как обращаешься со мной? Как с вещью. А мне это больно. Я же ничего не прошу у тебя. Просто уважения. Но судя по всему, от тебя я его не заслуживаю.
Слова, давно рвавшиеся наружу и царапающие душу все эти месяцы, наконец, выплеснулись.
