Его нежеланная графиня

— Как ты смеешь оговаривать графиню?

— Граф Бартон! — кашлянул Нортман. — Еще раз вмешаетесь, прикажу выставить вас вон.

— Граф Арельс, при всем уважении. Неужели вы готовы поверить в такую чушь?

По губам Нортмана скользнула легкая улыбка.

— У меня нет причин не доверять верному слуге, а учитывая репутацию графини… — не закончив мысль, он снова кивнул лакею. — Так моя жена состояла с конюхом в порочной связи?

— Да, ваше сиятельство, клянусь честью!

— Нельзя клясться тем, чего не имеешь.

Однако граф Арельс оставил его слова без внимания.

— И как давно это началось?

— Так еще с начала лета, с самых первых дней, как ее сиятельство появились в замке. — лакей перестал трястись и говорил уже гораздо спокойнее. — Михаль даже хвастался, что свел с ней близкое знакомство еще в столице.

Лицо Нортмана осталось непроницаемым.

— Почему ты сразу не пришел ко мне?

— Я боялся. И еще… — парень покусал губу, — Ее сиятельство делали и мне определенные намеки, однако я честный человек, а потому, сразу сказал, что недостоин ее внимания.

— Любопытная история. — медленно произнес Нортман, когда лакей замолчал. — И как будто похожа на правду.

Торенс закивал. А Лайон скрестил руки на груди. Праведное негодование, объединившись с чувством собственного бессилия, выжигало изнутри.

— Граф Арельс. — выдохнул он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно ровнее. — Как вы можете верить человеку, который намеренно пытается очернить имя вашей жены? Я хорошо знаю Алесию, и она никогда не позволила бы себе бесчестного поведения.

— Только вот ее репутация говорит сама за себя. — Нортман по-прежнему сохранял невозмутимость. — Поэтому конюха, боюсь, придется повесить…

В глазах лакея промелькнуло торжество. Лайон выдохнул, собираясь возмутиться, но прежде чем он успел это сделать, граф Арельс, казавшийся совершенно расслабленным, внезапно шагнул к слуге и ухватил того за загривок.

А затем, с силой шаркнул лицом о стену. Торенс пронзительно взвизгнул. На серых камнях заблестела кровь. Даже Лайон вздрогнул от неожиданности. А Нортман заговорил снова, однако теперь в его голосе не осталось напускной доброжелательности. Напротив, каждое слово резало, словно сталь.

— А теперь я хочу услышать правду.