Громок чавкал, пока запивал пиво чипсами, ржал как конь над смешной телепередачей.
Наверное, именно таким видела меня Ева, когда только попала в мой дом.
Абдул поворачивает ко мне лицо и снова расширяет глаза. Он всегда так делает, словно в зеркало смотрит.
Мы с ним повторяем произношение его языка, от которого уже блевать хочется. Но я не жалуюсь. Сейчас это последнее, что буду делать.
— Ты хоть бы пожрал чего, — замечает заглянувший в подвал Самсонов. Именно в его клубе мы спрятали Абдула до завершения дела.
Он помогал, еще когда мы хотели убить моего отца. Достал пистолет, дал пару неплохих советов и вообще был мировым мужиком.
Не знай я, что он давно женат и имеет трех детей, сказал бы, что он бандит. Когда-то так и было, а может, и сейчас. Только вышло это либо на более глобальный уровень, либо стало легендой.
— Нет, спасибо. Уже скоро ехать в особняк. Там на кухне поем, заодно больше информации впитаю. Местные кухарки вечно болтают.
— И что, уже понимать начал? — заходит он и кивает своим парням, чтобы те вышли.
Затем падает в кресло рядом и закуривает сигару, бросив взгляд на заключенного.
— Если честно, из той каши, что выходит из их ртов, очень мало полезного. Но я стараюсь.
— Все равно, опасно там находиться.
— Штурм, — на котором он сильно настаивал, — еще опаснее. Рашид один из тех, кто никогда ни с кем не ссорился. Так что его прямое убийство настроит очень многих людей против вас.
— Но если не получится твой план, ты знаешь…
— Да, я понял. Ваши люди наготове. Никогда не понимал, почему ты всем помогаешь? И с детьми с этими.
И нам тогда помог убить моего папашу. Мы не говорили после, но про тебя такие слухи ходят.
— Все правда. Да и твой папаша давно на тот свет просился. Не знаю… — пожимает он плечами. — Может, просто дерьма столько хлебнул, что хочется, чтобы у других было лучше.. Ну и должники выгодный бизнес, — подмигивает он, и я усмехаюсь.
— Ясно, а я реально думал, что вы благородный.
— Самый благородный. Прежде чем убить, я всегда поздороваюсь.
Жрать не хочешь, хоть поспи. А то на посту будешь вареной курицей. Когда там этот обряд?
— Еще семь дней.
— Ты бабу свою предупредил, чтобы она там истерики не закатывала?
— Ева не будет истерить. — Это по моей части. Даже вспомнить стыдно.
— Черепанов, она мать. Когда ее ребенка будут обрезать, она не станет улыбаться, хлопая в ладоши.
— Ева не будет, — повторяю настойчиво, хотя его взгляд немного пугает. Он проводит по своей лысой черепушке и вздыхает.
